Что знаменитая фирма открыла магазин в Сосняках, они тоже прочитали в газете.

– Женя, а ты не поедешь? – спросил Эркин.

– Тогда и Алиску брать, а с ней не походишь. Нет, поедете одни.

– Ладно, – Андрей допил чай и встал. – Кто куда, а я баиньки.

– Спокойной ночи, Андрюша, – улыбнулась Женя.

Андрей, как всегда, вымыл свою чашку с блюдцем и ложкой, рассовал их на сушке и вышел из кухни, хлопнув по дороге Эркина по плечу.

У себя в комнате Андрей быстро разобрал постель и прислушался. Вроде, Эркин пошёл в ванную, ладно, успеем. Андрей подошёл к книжному шкафу, провёл пальцем по книжным корешкам. Ну вот, до библиотеки, конечно, далеко, даже до той, грязинской, которую называли «малой», а большая, да, правильно, мелькала в разговорах, та цареградская, или основная, ну, так до той, как до неба на карачках, но кое-что… а в библиотеку тогда… в пятницу. Завтра ему с Алиской сидеть. Ну, так это не проблема. У него вообще проблем нет. Всё тип-топ и лучше не надо. Даже день рождения Серёжки-Болбошки отпраздновал. Купил торт, шоколадных конфет, хороших консервов. Андрей улыбнулся воспоминанию…

…Эркин был уже дома, поэтому Алиса гуляла во дворе и, увидев его, бросилась навстречу.

– Андрюха, это что?

– Торт, – рассмеялся он. – Не узнаёшь разве?

Алиса хитро посмотрела на него.

– А я с ним ещё не познакомилась.

Ну, до чего ж пацанка ушлая! Он дёрнул её за косичку и пошёл домой. Эркин надраивал ванную, но, услышав стук двери, окликнул:

– Андрей, ты?

– А кто ж ещё. Смотри, чего принёс.

Эркин вошёл в кухню, увидел его покупки и присвистнул:

– И что празднуем?

Он уже открыл рот, но тут же сообразил, что Эркину о Серёжке-Болбошке, Серёже Бурлакове знать не стоит, вернее, Эркин и так знает, но напоминать об этом не надо, нельзя. И ответил залихватски, правду, но не всю.

– А у меня настроение хорошее!

– А что, у тебя и другое бывает? – очень серьёзно спросил Эркин…

…Андрей тихо рассмеялся. Только Эркин так умеет: серьёзным тоном, только глаза блестят. А Женя пришла, он и ей то же самое сказал. А Алиска и не спрашивала. Торт – он сам по себе праздник. И как хорошо получилось! От души посидели. Ну вот, вроде Эркин спать пошёл, так что сейчас быстренько в душ и на боковую.

Андрей ещё раз провёл ладонью по книжным корешкам и пошёл в ванную. Раздевшись, он с удовольствием оглядел себя в зеркале. А ведь и в самом деле ничего. Не сравнить с тем, как было. Он даже повертелся перед зеркалом, оглядывая себя со всех сторон. И загорел он прилично. Шрамы, конечно, заметны, но это уже так… для знатока. Так что и показаться не стыдно, видела б мама… а то всё волновалась, что из-за войны заморышем станет, а он вон каким вымахал.

Андрей подмигнул своему отражению и задёрнул за собой занавеску.

Когда он вышел из ванной, в квартире было тихо по-ночному.

Поездка в Ижорск, к радостному удивлению Громового Камня, прошла на редкость удачно, хотя и не так, не совсем так, как он ждал. Вместе с ними поехали чуть ли не все учителя из новой школы. Они и перезнакомились на автовокзале, а в автобусе было шумно и по-дружески весело. И в методкабинете он не только набрал пособий, но и оставил заказ на книги, карты и таблицы. Громовой Камень улыбнулся воспоминанию. Хотя… конечно, не обошлось и без подколки, но не со зла, а скорее от незнания…

…Две женщины вытаскивают из шкафа и выкладывают перед ним новенькие листы.

– Вот хорошо. А то прислали, а мы даже не знаем, что с этим делать!

Он кивает, перебирая плакаты к букварю на шауни.

– Да, я возьму весь комплект. И ещё…

– Вот, – ему протягивают пухлую затрёпанную книжку-каталог. – Вот, посмотрите и отметьте.

– Спасибо.

Страниц для шауни мало, но они чисто белые, не захватанные и сразу заметны среди других, посеревших от частого перелистывания. Ну да, он же первый учитель шауни на весь Ижорский Пояс. Он уже берёт бланк и вдруг вспоминает:

– Да, оплачивает школа?

– Департамент, – улыбаются ему в ответ. – Буквари на… вашем уже заказаны.

– Хорошо, спасибо. А прописи?

– А зачем? – спрашивает та, что помоложе и чем-то неуловимым похожая на Липочку. – Буквы-то те же. У вас же своей письменности нет.

И он спокойно объясняет, что алфавит похож на русский, но не такой же. Так что, прописи обязательны. И, выписывая цифры, держит в голове, что у него ещё школа для взрослых, три и пять, да, восемь учеников у него уже есть, и ещё могут быть, так что ещё десяток плюсуем…

…А потом гуляли по Ижорску, сходили в Краеведческий музей. Компания как-то распалась, и они с Джинни остались вдвоём. Ходили по полупустым, заставленным витринами залам. Джинни ахала и удивлялась старинным с вышитыми и вытканными узорами костюмам и большим длинным полотенцам, он даже пытался что-то ей объяснять, стараясь не стучать палкой по наборному тоже узорчатому полу. И понимал, что знает мало, объясняет путано и невнятно. Но Джинни, похоже, этого не замечала.

…Из музея вышли поздно, до автобуса всего час оставался. Надо было бы, конечно, пригласить Джинни пообедать, хотя бы перекусить, но до музея он зашёл в книжный магазин и вышел оттуда со свёртком и без денег. Но Джинни, как-то рассеянно оглядев площадь со сквериком у автовокзала, сама предложила посидеть и передохнуть.

– Хорошо, Джинни, – кивнул он и, всё-таки, нащупывая в кармане мелочь, предложил: – Хочешь мороженого?

– Ой нет, спасибо, – улыбнулась Джинни. – Лучше просто посидим.

Нашлась и свободная скамейка в тени. Они сели, и Джинни, вытянув ноги, вздохнула:

– Уф-ф, я даже устала. А ты? – и покраснела, сообразив, что мужчину о таком не спрашивают.

Он улыбнулся её смущению.

– Есть немного, – и перевёл разговор. – Всё заказала?

– Оу! Здесь так много всего, – засмеялась Джинни. – Я и для начальной, и для средних классов набрала. Вот такую, – она широко развела руки, едва не задев его, – сумку в камеру сдала.

Он кивнул.

– Я тоже. Поменьше, правда, но и набрал, и заказал.

– Гриша, – Джинни смущённо помялась. – А… а язык, ну, шауни, очень трудный?

Он пожал плечами и улыбнулся.

– Наверное. Как и другие языки. Любой язык труден, пока его не знаешь. Мне многие говорили, что английский сложнее русского.

– Да, – кивнула Джинни. – Я тоже об этом слышала. Но… но ведь это не так!

– Я думал об этом. Понимаешь, я ведь оба учил. Они… разные, и на шауни оба не похожи. Если ты выучишь один… другой язык, то выучишь и второй. А надо будет, и третий. Я думаю так.

Джинни задумчиво кивнула.

– Я, когда в колледже стала русский учить, так сначала было очень трудно. А потом, в лагере, когда визу ждали, уже легче, а здесь совсем легко.

Он улыбнулся.

– Ну, чем дальше, тем легче. Мне английский тяжело давался. Хотя пятёрку имею.

Он не хотел, но прорвалась хвастливая интонация. Его аттестат без единой тройки, даже четвёрок только две – по химии и черчению, и те, как сами учителя ему говорили, чисто случайные – был и сейчас его гордостью, не меньшей, чем боевые награды.

– Гриша, – Джинн, похоже, не заметила его хвастовства, недостойного мужчины-воина. – А… а тебе нравится английский?

– Да, – удивился он её вопросу. – Почему нет?

– Ну… – замялась Джинни, подбирая слова и не зная, как выразить ей самой до конца не понятную мысль. – Ну… ну, ты воевал…

– Ну и что? – он недоумевающе посмотрел на неё и попробовал пошутить: – Я же не с языком воевал, – и так как она по-прежнему смотрела на него, добавил: – И не с тобой.

– Спасибо, – тихо сказала Джинни.

Он улыбнулся.

– Я… тоже думал об этом.

Но говорить о войне ему не хотелось. И Джинни, кажется, тоже. Они просто помолчали, а потом пошли в камеру хранения за вещами и оттуда к автобусу. А там встретились с остальными учителями. И снова смех, шутки, подначки, рассказы о покупках.

В Загорье он хотел прямо из автобуса идти в школу, разложить и развесить приобретения, но было уже слишком поздно. И Громовой Камень отправился домой.