— Он лжёт! — выкрикнул Равейн. — Он не станет жертвовать нижними деревнями!

Следующей на колено опустилась Лайли:

— Я — Лайли Аюд, дипломат Низала, и мой голос принадлежит Командиру, Верховному Арину из Низала.

Герсини, старейший из советников, сжался под непрекращающийся вой сирены. Сама искусала губы в кровь — Арин знал, что она отчаянно ждёт ответа. Ей нужно было знатькак , и присутствие гончих Вайды на пороге замка не уменьшало её скепсиса.

— У меня в нижних деревнях внуки, — наконец прохрипел Герсини. Дрожащие ладони обхватили набалдашник трости; старик с мольбой посмотрел на Равейна. — Они — всё, что у меня осталось.

Равейн крепко сжал руку старика:

— Он не допустит их гибели. Клянусь тебе своей короной, Арин лжёт!

Но Герсини лишь покачал головой:

— Наследник Низала никогда прежде нам не лгал.

Фахим помог старику высвободиться из хватки Равейна и преклонить колено перед Арином.

— Я… — старик судорожно сглотнул. — Я — Герсини Бияд, бывший верховный советник при Верховном Мункале, ныне советник при Верховном Равейне, и мой голос принадлежит Командиру, Верховному Арину из Низала.

Из открытого окна донеслись истошные крики — вторые ворота скрежетали и гнулись под натиском своры Рубиновых гончих.

— Спасибо, — произнёс Арин, переводя взгляд на отца. — Я принимаю ваши голоса.

Всё последующее произошло с приятной стремительностью. В зал вызвали стражу, и Арин позволил советникам укрыться в подземельях Цитадели. Охранять их вызвались Рауф и Зак, получив чёткий приказ: если люди его отца попытаются покинуть подвал, их убьют на месте.

Когда в зале остался только поверженный правитель, Арин жестом остановил последнего гвардейца у выхода:

— Подожди за дверью. Когда я выйду, уведёшь его в Капсулу.

Гвардеец поклонился и вышел, плотно притворив за собой тяжёлую створку.

Взгляд отца оставался твёрдым, когда Арин подошёл ближе.

— До чего же странная штука — любовь, — задумчиво протянул Равейн. — Ты предаёшь меня, настраиваешь мой собственный Совет против меня, чтобы узурпировать трон, и всё же моя ярость уступает лишь моей гордости. Меньше чем за год ты добился того, чего мы с твоей матерью не сумели сделать за всю жизнь. Корона Низала и джасадская Малика — всё у твоих ног. Оба престола под твоим именем.

Заметив молчание сына, Равейн негромко рассмеялся:

— Удивлён? Полно тебе, Арин. В своё время я совершил глупость, сделав ставку на Ханым, но её любовь оказалась бесполезной. А вот Эссия из Джасада? Её любовь стоит целого королевства. Когда она станет твоей женой, Джасад падёт в твои руки.

— Я никогда не сяду на джасадский престол, — отчеканил Арин. — Корона Джасада будет принадлежать моей жене. И только ей.

В залу поползли сизые струйки дыма. Вайда прорывалась сквозь третьи ворота.

Равейн слегка склонил голову, и его губы тронула ленивая, хищная усмешка:

— О, я вижу истинное лицо своего гневного сына за этой маской милосердного нового Верховного. Какое же из них настоящее, интересно?

— Какое из них настоящее, действительно, — эхом отозвался Арин. Он поднёс ладонь к лицу отца. На щеке Равейна виднелась глубокая царапина, и Арин с силой прижал к ней подушечку большого пальца. Не настолько, чтобы вновь пустить кровь, но достаточно, чтобы показать: он может это сделать. — Думаю, в Капсуле у тебя будет много времени для размышлений, но позволь мне подкинуть тебе ещё одну пищу для ума.

Арин наклонился к самому его уху и прошептал:

— Ты был прав. Во время Алкаллы я снял слепок с кольца Вайды. И как только джасадская Наследница разнесла Бал Победителей, я приказал каждому кузнецу в Низале выгравировать этот знак на наших мечах, щитах и стрелах. Я перекрыл горные тропы к нижним деревням барьерами с тем же самым знаком — знаком, который, как я точно знаю, способен убивать Рубиновых гончих. Но на случай, если я ошибся, перед отъездом из Низала я развернул две тысячи солдат для немедленной эвакуации мирных жителей. Рубиновые гончие не пройдут вглубь королевства дальше Цитадели.

Сухой, прерывистый смешок сорвался с губ Равейна. Глаза отца лихорадочно блестели, и до конца своих дней Арин так и не узнает, чего в этом блеске было больше — жгучей ненависти или безумной гордости.

Когда Арин вышел, а вошедший следом гвардеец повёл Равейна навстречу Капсуле, новый правитель бросил мимолётный взгляд на статую Фарида, возвышающуюся над военным залом. Первый Высший. Первый проводник силы. Стоя под сводами арки, возведённой основателем Низала, Арин дал себе последнее обещание.

— Я справлюсь лучше него.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ. ЭССИЯ

Сарих разжал хватку на моей талии, и мои ноги коснулись земли Джасада впервые за одиннадцать лет.

Кто-то из джасадцев плакал. Другие повалились прямо на землю — их выворачивало наизнанку то ли от перемещения с Сарихом, то ли от пережитого облегчения. Море шумно билось о побережье Джануб Айи, пока красная чешуя Сариха сворачивалась внутрь. Волны, накатывая одна на другую, с рокотом разбивались о мои щиколотки.

— Спасибо, — прошептала я. Долг, который я задолжала Сариху, мне никогда не вернуть.

Когда вспомнишь, что потеряла, вернись за мной, — в вибрациях его голоса звучала тоска. — Море стало гораздо пустыннее, чем прежде.

Бурлящая вода сомкнулась над Сарихом. По поверхности прошла последняя рябь, и море снова разгладилось.

Крутой подъем по песчаным холмам, тянущимся от моря Сухна к Джануб Айе, стал настоящим испытанием на прочность для прибывших Ураби. Холмы со всех сторон были испещрены сотнями следов. Тяжело вздохнув, я поплелась к вершине, не обращая внимания на ветер и его колючие поцелуи из летящего песка.

Смахнув песчинки из уголков глаз, я обвела слезящимся взглядом руины самого южного вилайята Джасада.

В отличие от верхних провинций, где богачи скупали гектары земли под многоэтажные родовые поместья, дома в Джануб Айе мало чем отличались от построек в Махаире. Многие из них, похоже, превратились в развалины задолго до войны. Приземистые стены которые были покрыты полосами серого цемента, краска на которых давно стерлась. Грунтовые дороги просели к центру из-за бесчисленного множества проносившихся здесь когда-то коней и теперь напоминали неглубокие канавы. С полуразрушенного балкона, словно приветствуя меня, безвольно свисала бельевая веревка.

Я заметила Майю — она заглядывала в плетеную корзину, привязанную на веревке к балкону третьего этажа заброшенного дома. Такие корзины я видела и в Махаире: покупатели на моем маршруте спускали их с деньгами внутри, а затем поднимали обратно уже с тем, что заказали у Рори.

Странно было видеть, как этот уголок Джасада походил на деревню, которую я годами звала своим домом. Я никогда не бывала южнее Хар-Адвина. Джануб Айя с её крошечным населением всегда казалась мне другим концом света.

Из-за обломков здания, где когда-то, судя по всему, ютилась мясная лавка, показалась лошадь, которую вела под уздцы улыбающаяся Намса. Я принялась отряхивать тунику, лишь бы избежать её испытующего взгляда. После призыва последнего китмира магия полностью поглотила меня. Я не помнила ничего с того момента, как подняла тварь, и до секунды, когда с судорожным вздохом вынырнула на поверхность озера.

Намса кивнула на облака, низко нависшие над вилайятом и тянущие за собой шлейф густого белого тумана.

— Если тебе интересно, то нет, они никогда не рассеиваются. Из-за близости моря и моста Сираук нам везло, если в этих краях выдавалось хотя бы двадцать солнечных дней в году, — сказала Намса, похлопывая по шее пегую кобылу. — Аму Давуд всегда шутил, что если ты вырос в Джануб Айе, то морщины тебе не грозят. Эта влага сохраняет молодость.

Я перебросила ногу через седло и вскочила на кобылу, крепче сжав коленями её подрагивающие бока. Мысли о Давуде в этом месте отозвались незнакомой, режущей болью — словно кто-то расковырял рану, которую я забыла как следует прижечь.