В это мгновение, без единой спички и не шевелясь, Арин предал огню каждую карту, которую когда-либо составлял. Он смотрел, как мир, который он строил и в который верил, обращается в пепел, а на его обломках рождается новый. Мир, который начинался со спящей рядом девушки и заканчивался тем, что она останется жива. Это был единственный мир, в котором он хотел существовать. Единственный мир, ради спасения которого он был готов умереть.

Арин спустил ноги с кровати. Прикосновение ковра к ступням заставило его вздрогнуть.

Как бы странно это ни звучало даже в тишине собственных мыслей, он забыл, каково это — чувствовать. Тепло постели, ворсистость ковра. Ноющую судорогу в мышцах живота. После той хижины в Лукубе все чувства притупились. Он проживал часы лишь по крайней необходимости, и если бы не эта необходимость, Арин не был уверен, что вообще остался бы в живых.

Арин позволил себе усмехнуться этой иронии. Он пришел в горы, чтобы отдать джасадцам скипетр и сделать ровно то же самое, чего Эссия пыталась достичь возведением крепости: использовать свою смерть, чтобы исправить хоть часть сотворенного им зла. Его казнь оправдала бы ее в глазах собственного народа. Это воодушевило бы джасадцев по всем королевствам. Их потерянная Малика сразила заклятого врага магии. Нанесла Низалу сокрушительный удар. Смерть все равно нашла бы его — в отравленной чаше или тюремной камере, — и Арин хотел, чтобы его гибель принесла пользу.

Поэтому со стороны его собственного разума было чертовски жестоко решить, что он снова может чувствовать ковры.

Постель прогнулась. Эссия перекатилась на его половину, устраиваясь в оставшемся тепле.

Арин вытянулся на ковре, глядя на пляшущие тени на потолке.

Эта война не заберет ее жизнь. И не лишит ее рассудка.

Груз скатился с его души, едва Арин принялся за планирование. Если его смерть не спасет ее, значит, ее спасет то, что осталось от его жизни. Она не станет возводить крепость. Равейн не уничтожит Низал в своей мнимой войне против магии, даже зная, что если Эссия поднимет цитадель, у Низала не останется ни единого шанса на победу. Равейн с радостью оставит джасадцев запертыми в их королевстве, пока Низал будет терять все больше своих детей в жерле его войн.

В конце концов Арин погрузился в беспокойный сон. Спустя какое-то время он очнулся и обнаружил, что Эссия свернулась калачиком рядом с ним на полу, уткнувшись головой в его рукав. И снова крепко спала.

Она спустилась вслед за ним на землю. Арин посмотрел на потолок, балансируя между раздражением и нежностью. Он готов был поспорить, что на всем белом свете не сыскать женщины упрямее. Можно было постучать костяшками пальцев по этой дурной башке и отдернуть руку с пятью переломами.

Он снова закрыл глаза. Нож вонзался все глубже, пока Арин истекал и истекал кровью, но еще никогда человек не обретал такого покоя под сенью собственной смерти.

В следующий раз Арин проснулся от удушья.

Резко поднявшись на одной руке, он судорожно ловил ртом воздух, одновременно оценивая обстановку. В углу комнаты горел фонарь. В его тусклом свете Арин увидел Эссию, согнувшуюся над тазом: тот невыносимый урабиец силой удерживал ее голову под водой.

Мужчина закричал, словно новорожденный, когда Арин вскочил на ноги и вогнал кинжал ему в плечо.

Арин оттолкнул парня в сторону, опустился на корточки рядом с Эссией и вытащил ее из воды. Ее глаза были полуприкрыты, под веками бешено метались серебряные и золотые полумесяцы. Вены на шее раздулись до самого основания челюсти, уходили за ухо и терялись в мокрых волосах. Он задрал ее рукав, едва успев напомнить себе, что нельзя касаться ее кожи голыми руками.

Вены. Они пульсировали по всей руке яркой, уродливой сеткой.

— Тебе нужно вернуть ее в воду, — прорычал стоящий сзади глупый мальчишка. — Она должна очнуться. Когда она видит сны, магия полностью подчиняет ее себе.

Она захлебывалась собственной силой. Ее было так много, что Арин — на другом конце комнаты, будучи погруженным в сон — едва не задохнулся в этом приливе.

— Вытащи нож из плеча и держи наготове. Если я задержусь дольше чем на секунду или если мои глаза почернеют, перережь мне горло.

— Перерезать тебе...

— У тебя не хватит сил остановить меня, если ее магия поглотит мой разум, — прорычал Арин, расходуя последние остатки воздуха. Только она была способна сдержать его, но сейчас у нее могло не оказаться такой возможности.

Этот выбор был горькой, мучительной роскошью. И в конце концов Арин выбрал ее щеку.

Его голый большой палец коснулся выступающей скулы, и пламя поглотило его целиком.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ. ЭССИЯ

Я открыла глаза и увидела Эфру: он целился ножом в Арина, которого сотрясал сильный кашель. На ковер брызнула кровь.

Я бросилась к Арину, едва замечая, как к лицу липнут мокрые пряди, а за шиворот туники течет вода.

— Что произошло? — потребовала я ответа.

Я обхватила Арина за пояс, когда его спина снова согнулась в приступе кашля. На этот раз крови было меньше.

— Он… прикоснулся к тебе. — Эфра выглядел слишком ошеломленным, чтобы вспоминать о своей враждебности. — Даже не прикоснулся — едва задел большим пальцем щеку. Я почувствовал, как твоя магия отступает, а потом он просто… — Эфра неопределенно махнул рукой. — Он велел перерезать ему горло, если его глаза почернеют или он задержится дольше чем на секунду, но успел отпрянуть от тебя сам, прежде чем я что-то сделал.

В ужасе я прижалась лбом к подрагивающей лопатке Арина.

— А еще он меня порезал, если тебе это интересно, — проворчал Эфра. — Могла бы предупредить его о моих визитах.

Я уткнулась носом в плечо Арина и тихо рассмеялась. Как ему удалось спрятать нож при всех обысках?

Представив, что подумал Арин, когда очнулся и увидел, как Эфра макает меня головой в таз с водой, я зажмурилась от стыда.

— И когда бы я успела? — простонала я.

— Похоже, магия, которую он из тебя вытянул, ускорила чары целителя, — заметил Эфра. — Синяки сошли.

И это было правдой. Он больше не хрипел при кашле, а значит, и ребра затянулись.

— Его тело перестало качать силу из повязок только потому, что пыталось не захлебнуться той магией, которую он забрал у меня. Как ты мог позволить ему так играть со смертью?

Эфра уставился на меня так, словно я заблеяла козой.

— Какое мне дело, что Серебряный Змей делает со своей жизнью? — И затем с явным недовольством добавил: — Но его задумка сработала. Это сдержало твою магию и дало тебе время прийти в себя.

— Неважно. Есть другие способы обуздать мою силу. И этот мы больше не повторим. Никогда. — Спорить с Эфрой было бесполезно. — Иди займись своим плечом, Эфра.

У самой двери я остановила его напоминанием:

— Я рассчитываю на твое молчание. Имей в виду, мне очень не претит, когда мое доверие не оправдывают.

Он закатил глаза.

— Все и так ждут, что ты затаишь на меня обиду с самого приезда. Никто не станет задавать вопросов.

Дверь за ним закрылась. Кашель Арина утих, но его тело в моих руках было ледяным. Что случилось бы, не будь на нем заживляющих бинтов? Не окажись под рукой магии, готовой принять удар? Неужели одного этого прикосновения хватило бы, чтобы моя сила убила его?

Наконец он обмяк. Я откинулась назад, устраивая его голову у себя на коленях, закатала рукав и держала руку у его носа, пока кожу не обожгло теплое дыхание.

Он спас меня. Снова. А я едва не погубила его. Снова.

«Наследник пришел сюда умирать».

До Нузрет Камель оставалось девять дней. Девять дней, чтобы вытравить из него двадцатишестилетний яд Верховного Равейна и доказать Арину, что магия — это не конец его мира. Ведь до сих пор она приносила ему лишь боль и страдания.

У меня было девять дней, чтобы показать ему, какой прекрасной она может быть.

— Повтори еще раз: ты хочешь, чтобы я прыгнул? — Арин перевел взгляд с волн, разбивающихся о скалы, на меня и выгнул серебристую бровь.