Арин смотрел не отрываясь. Вот она — истина. Источник всей тьмы, терзавшей королевства последние двадцать три года.

Его магия.

Арин накрыл своей ладонью слабеющие пальцы Джеру на отцовском предплечье, намертво фиксируя руку. И когда магия скипетра достигла ослепительного пика, Арин нанес удар.

Кровь густыми брызгами взметнулась вверх, заливая Джеру и рабочий стол. Отец закричал сквозь кляп. На взгляд Арина — излишне драматично. Удар был хирургическим: он отсек Равейну всего лишь кисть.

Арин опустил дрожащие пальцы на скипетр. Руку потерял отец, но сердце Арина колотилось так, словно он сам лишился чего-то важного.

Верховный Правитель покачнулся, хватаясь за край стола, чтобы не упасть. С лица его сошли все краски, и безумный взгляд был прикован не к обрубку руки, а к скипетру. Он сорвал кляп:

— Это необратимо! — выплюнул Равейн. — Тебе никогда не вернуть свою магию!

Арин поднял скипетр, в кольце которого все еще оставалась зажата отрезанная кисть.

— Вернуть? — Как предсказуемо для отца — решить, будто Арин забрал скипетр ради собственной власти. — Мне без надобности эта магия, мой лорд. Но я знаю ту, кому она пригодится.

Стоило Арину повернуться к выходу, как позади обрушился кулак.

— Думаешь, твоя драгоценная наследница Джасада чем-то отличается от своих предшественников? — прорычал Равейн. — Ты правда веришь, что она не возобновит добычу магии, как только отстроит королевство? И что тогда будет с нами, Арин? Она не станет торговать с Низалом! Без моего скипетра, без силы, которую ты качаешь, мы останемся ни с чем!

Арин вспомнил девушку, которую впервые увидел склонившейся над телом мертвого джасадца, раздраженно бормочущую погребальные молитвы. Девушку, которая выдала свою магию, метнув кинжал в бедро Феликса, когда тот обидел маленькую сиротку. Магию, которая выплескивалась каждый раз, когда Сэфа или мальчишка оказывались в опасности. Ту самую девушку и ту самую магию, что остановили Рубиновую гончую, готовую разорвать Арина на куски.

— Она совсем не похожа на них. — Арин взглянул на кровь, покрывавшую перчатки. Он уже не понимал, чья она — Вауна или отца. — И на нас она тоже не похожа.

— Ты променяешь собственное королевство на нее? Собственную семью? — Равейн выглядел раздавленным.

Джеру открыл дверь. Прежде чем выйти, Арин в последний раз взглянул на отца. Кровь заливала полированное дерево стола и уже капала на ковер. Равейн замотал сочащийся обрубок полой робы, но глаза его остекленели, а кожа приобрела цвет воска.

— Да, — ответил Арин. — Я выбираю ее.

Осталось последнее дело.

Весла опустились в воду. Ночь сгустилась, луна спряталась за кронами деревьев. Реку обступал Аюмский лес, раскачивающиеся ветви скользили по глади Хируна, содрогаясь от поднимающегося ветра. Хирун петлял среди чащи темной лентой, течение мягко покачивало лодку.

Они гребли уже около трех часов, когда Джеру наконец нарушил молчание:

— Что теперь, мой лорд?

Арин развел колени и подался вперед, зажав концы весел под мышками. Длинный сверток, лежащий между его ногами и ногами Джеру, казался куда мрачнее теней, метавшихся между деревьями.

— Я больше не твой лорд, — отозвался Арин. — За измену меня лишат всех титулов. Моя армия перейдет к отцу.

Джеру побледнел. Лодка замедлила ход: пальцы гвардейца на веслах ослабли.

— Но… но ваш отец отправит войска на Джасад. Это будет бойня.

— Нет, — возразил Арин. — Ему нужна магия, чтобы удержать собственную власть, а у джасадцев остались ее крохи. Но даже если он захочет, ему вскоре придется отвлечься на удар со стороны Лукуба. Это выиграет нам время.

— Удар из Лукуба? — Джеру выглядел растерянным и пристыженным, словно Арин поймал его на провале экзамена, к которому следовало готовиться.

— Мираях никогда не задерживается на одном месте. Все донесения наших солдат говорят о том, что он перемещается между пятью точками в Эссаме. В зависимости от координат Вайде потребовалось бы от двенадцати до двадцати дней, чтобы добраться туда. Ее нет уже семь дней.

Глаза Джеру округлились:

— Я думал, слухи о Мираяхе — просто сказки. Как давно вы знаете, что он существует?

— Достаточно давно, — отрезал Арин. — Вайда никогда бы не сдала Слоновый дворец, если бы не знала, что это временно. Если бы у нее не было более масштабного плана.

Разрываясь между войной с Лукубом, мятежами по всему Омалу и орбанскими хавага, защищающими джасадцев на торговых путях, отцовской армии придется разделиться. Даже если Равейн отправит полки на юг, сил не хватит, чтобы сдержать лавину джасадцев, которых китмиры Эссии наверняка уже подняли на защиту королевства.

Арин снова взялся за весла и налег на них, почти не чувствуя ломоты в мышцах. Он смутно осознавал, что не ел и не спал несколько суток.

«Онемение» — не то слово. Арин просто чувствовал себя… отстраненно. Словно большая его часть ушла в другую комнату, а звуки, доносившиеся из-за закрытой двери, были слишком глухими, чтобы их разбирать.

— Ваше Высочество… — негромко позвал Джеру.

— Я не твой наследник. — Арин развернул весло. Его последнее дело займет всего три дня, если ветер будет попутным. Три дня до гор. Три дня до нее. — Я никто.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ. ЭССИЯ

Сны накатывали мягкими волнами.

Я стою на Сирауке, старый плащ развевается на ветру.

— Ты вернулась, — шепчет туман.

Свесив ноги со старого моста, я вглядываюсь в бескрайнюю пустоту внизу. Там, в глубокой темноте, они следят за мной. Ждут.

— Не следовало этого делать.

Я срываю с земли красный бурс и глажу большим пальцем его закрученный хвост. Приятно, что у меня снова появится компания.

Нифран с довольным вздохом гладит мои кудри. Я сижу у нее на коленях и играю с куклами, которые Давуд пытался отобрать.

— Как прошел день, я умри?

— Сорайа не взяла меня в город. Я пыталась тайком залезть в ее карету, но она поймала, — жалуюсь я, заплетая пеньковые волосы куклы в крошечные косички. — Она всегда меня ловит.

— Тебе стоит слушаться Сорайю.

Я замираю, вонзая ногти в тряпичный живот игрушки.

Все не так. Этого не было.

Я поднимаю голову и смотрю на Нифран.

— Сорайа появилась после того, как яд свел тебя с ума. Ты должна быть в Бакирской Башне.

Нифран улыбается, но это больше не она. Кожа идет буграми, глаза растекаются рубиновыми лужами. Она шепчет:

— Пора домой, дорогая.

За ее спиной вырастают две тени, протягивая ко мне руки.

Я кричу.

Вода выплеснулась за край ведра, когда Эфра с силой погрузил мою голову вглубь.

Я вцепилась в края ведра и отчаянно боролась, пока в глазах не потемнело. Когда пальцы Эфры разжались, я рухнула на ковер, судорожно хватая ртом воздух. Вода лилась из носа и рта, я кашляла так сильно, что едва не сломала ребро.

Убедившись, что скорая смерть мне больше не грозит, я села и вытерла лицо сухими обшлагами рукавов. Эфра стоял рядом, скрестив руки на груди.

— Спасибо, — прохрипела я.

— Не благодари, — отозвался Эфра. — Окунать тебя головой в ведро трижды в день? Такая привилегия — сам по себе щедрый дар.

— Тогда не за что, и проваливай. — Вода в ведре все еще плескалась. Придется набрать заново.

Было поздно. Мне совсем не хотелось, чтобы кто-то застал Эфру выходящим из моих покоев в такой час. И так пришлось выставить Марека и Сэфу в их собственную комнату, но как объяснить визиты Эфры? Любое оправдание выдаст правду: приступы магического безумия накатывают все чаще, и только Эфра способен вовремя почуять угрозу, ворваться в комнату и засунуть меня головой в ведро.

— Ограничивается только видениями? — спросил Эфра, присаживаясь передо мной на корточки. В его зеленых глазах читался искренний, хоть и невольный интерес. — Как-то еще проявляется?

— Про вены я тебе уже говорила. — Этот стервятник поймал меня в минуту слабости, когда я не успела оправиться от очередного жуткого видения. Впрочем, вены я прятала лишь для того, чтобы скрыть подступающее безумие, а об этом Эфра и так прекрасно знал.