Мы сорвали треснувший финик с куста репейника. Муравьи хлынули из мягкой сердцевины плода, расползаясь по пальцам и запястью.

Мы вдавили испорченный финик в землю под деревом и прошептали ему обещание.

— Двусмысленность — это не жуть. Двусмысленность — это вопрос, а наше существование — ответ на него, — сказали мы. — Да,Джасад означает тело. Да, это также означает труп. Чем станет это королевство — будет оно дышать или задохнется, оживет или погибнет, — вопрос, ответить на который сможет только оно само.

Дания закатила глаза:

— И тебе не хватает духу просто признаться, что тебе нравится, как звучит это слово?

Мы погладили свежую землю над зарытым фиником и рассмеялись:

— И то, как оно звучит, мне тоже нравится.

«Дыши, маленький финик. Дыши, и я построю для тебя мир».

Над горизонтом пророкотал гром. Голубая молния пронзила небо, ударив в землю, точно извивающийся змеиный язык.

Мы закрыли глаза и почувствовали запах гари. За сотни миль отсюда загорелась хижина. В огне полыхала вся деревня.

Мы снова попытались приказать дождю пролиться и снова наткнулись на преграду. Капастра запечатала небо после того, как её деревни затопило из-за попытки Дании спасти от засухи собственное королевство. Засухи, которой мы покарали её лишь после того, как её беспечная ошибка погубила сотни наших детей на юге.

Их крики звенели у нас в ушах, словно мы сами стояли посреди горящей деревни. Мы упали на колени, закрыв лицо руками и раскачиваясь. Бессильные сделать хоть что-то, мы лишь чувствовали, как паника матерей, хватающих детей из кроваток, разрывает нам грудь. Мы выли вместе с фермерами, пытавшимися угнать овец от полыхающего загона. Их ферма, их гордость и радость, дело всей их жизни... Крыша рухнула, и их сердца рухнули вместе с ней. Ослы и мулы заблокировали единственный безопасный выход из деревни, и ребенок упал под бешеные копыта. Каждая сломанная косточка девочки эхом отозвалась переломом в нашем собственном теле.

Мы рыдали, пока чьи-то руки не легли на наши плечи, встряхивая.

— Ровиал, что с тобой? Что случилось?

Что случилось?

Чтослучилось ?

Мы воздвигли тончайшую стену между собой и рушащейся деревней. Стену ровно такой толщины, чтобы найти в себе силы сбросить руки Капатры и яростно взглянуть на неё сквозь пелену слез.

— Вон из моего королевства, — прорычали мы.

Финик упал нам на плечо.

Упершись рукой в ствол, мы повалили дерево и подожгли обнажившиеся корни.

— Я слышал, ты создала человека, — сказали мы, прислонившись к двери Байры. Она вздрогнула, и где-то вдали половина горы откололась и сползла в открытое море.

Испуг в её глазах сменился холодной надменностью:

— В последнее время я не имею привычки создавать людей.

— Верно. Ломать их — больше в твоем вкусе.

— Что ты делаешь в Лукубе? Я же сказала: в этой вашей войне я на стороне Дании.

— Лукуб. Лукуб, Лукуб... — Мы повертели в руках резную каменную фишку, усмехаясь над надписью. Еще один брошенный любовник, возомнивший себя поэтом. Жалкий и потерянный, как и всё, к чему прикасалась Байра. — Скажи, Дания уже проела тебе плешь из-за названия, которое ты выбрала для своего королевства, или это осуждение приберегли исключительно для меня?

Мы шагнули вперед, отбрасывая фишку. Она упала на кучу дубленой кожи, которую, должно быть, забыли забрать ткачи Байры. К завтрашнему дню аккуратно содранную плоть вплетут в гобелен перед Слоновым дворцом. Прощальный подарок для семей предателей: при желании они смогут прийти к гобелену и отыскать, какой именно лоскут кожи принадлежал их близкому.

Вой заставил Байру обернуться. К нему присоединился второй, третий. Скорбный вой перерос в симфонию, разносившуюся по её королевству.

Байра рванула шторы в стороны, распахивая дверь на балкон:

— Что ты сделал с моими гончими? — ахнула она, судорожно оглядывая залитые лунным светом просторы Эссамского леса. — Я чувствую... Что тысделал ?

Мы вышли вслед за ней на балкон и встали на перила:

— Меньше думай о гончих и больше о подданных, которые оказались рядом с ними. Плоть рвется куда легче рубина.

Байра вцепилась ногтями в волосы, качая головой:

— Зачем? Зачем?

— Наша магия едина, помнишь? — Китмир полетел к нам, оставляя за собой шлейф из искр цветов нашего королевства. Улыбка сошла с нашего лица. — Когда ты выкачала магию из того человека, я почувствовал это. Почувствовал, как ты осквернила саму нашу природу. Что бы ты ни создала, это угроза для сути нашего мира, и её нужно устранить. Тот человек — кто он? Лукубец, омалец? Я бы хотел оказать ему честь и похоронить на родине.

Рубин и слоновая кость распустились зловещими лепестками в глазах Байры:

— Тогда тебе не придется далеко ходить, — выплюнула она. — Тот, кого ты называешь осквернением, был джасадцем, пока мы не забрали его магию. Пока не сделали его Королем. Фарид станет первым, кто возглавит королевство, не преданное нашей крови и не подвластное нашей магии. Он пойдет против тебя.

Мы приблизились к лицу сестры, стирая непрозрачные красные слезы, катившиеся по её щекам:

— Моя прекрасная Байра, — прошептали мы. — Создать Короля? Ты едва способна создать блестящую псину.

Мы шагнули с перил, опустившись на мягкую шею нашего китмира. Ветер свистел в волосах, пока зверь поднимался всё выше, унося нас домой.

Позади нас крик Байры слился с воем её гончих.

Мы ступили на мост и скрестили руки на груди. Дания настояла на этом месте встречи, утверждая, что оно послужит нейтральной территорией между нашим королевством и владениями Капастры.

Она явно задумала какую-то пакость. Она не была бы Данией, если бы не задумала. Но какую?

Мы закричали, когда сестры разорвали нас на части. Байра ломала наши кости, дробя нас на куски прямо на мосте, а Дания вонзила руку нам в грудь. Капастра сжимала наш череп, обрекая на бесконечную агонию.

— Быстрее! — закричала Байра.

Пальцы Дании коснулись самой сути нашей магии. Её ладонь сжалась вокруг нее, и к нашим крикам боли примешался её собственный истошный вопль.

— Не надо! — умоляли мы. — Сестры, пожалуйста!

— Ты найдешь нас снова, — прошептала Капастра, её голубовато-белые глаза смотрели на нас с непреклонным гневом небес. — По крайней мере то, что от тебя останется.

Они вырвали магию из нашего изувеченного тела и сбросили её в реку, что текла под мостом. Мы рухнули в воду, и небо раскололось золотым и серебряным огнем, когда остальные наши останки превратились в пепел.

Мы потекли по Хируну, пытаясь отыскать дорогу домой.

Мы — маленькая девочка, которая любит собирать пчел из своего растущего улья. К двенадцати годам наша сила становится слишком велика, и она сжигает ульи тем же факелом, который подносит к хижине своих спящих родителей.

Её казнят, и мы снова возвращаемся в реку.

Раз в сто лет, когда река замедляет ход, мы рождаемся заново. Иногда мы остаемся на двенадцать лет, как та первая девочка, а иногда на двадцать, как тот юноша, который вырезал свою деревню с помощью созданных им чудовищ.

История всегда заканчивается одинаково. Неверный выбор. Бич нашей магии, туманящий их разум.

Мы поглощаем их и снова возвращаемся в реку.

Мы — зеленоглазая девочка в скромном городке, гордость и радость своей семьи.

Мы…

Вторично реальность исчезла.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ. АРИН

Арин бережно сжимал её лицо в ладонях. Магия, бушуя, рвалась из Эссии и выжигала его изнутри, и он кричал от этой пытки.

Но его агония была неполной; это было лишь частичное опустошение. Ведь на другом её конце золото и серебро уходили из глаз Эссии, уступая место родному, бесценному темно-карему цвету. На другом конце был прекрасный человеческий ужас, окрасивший её взгляд, когда она поняла, что он натворил.

— Ты вернулась? — Эхо разговора, спрятанного в туннеле глубоко под землей. Короткая вспышка времени. Вечность.