Он не был столь трагичной фигурой, какой его считали Сэфа и Джеру. Он знал, что Авалин томились в заточении тысячи лет. Знал, что их возвращение практически невозможно, уж точно не при его жизни.

Но ведь и возвращение магии в королевства казалось чем-то невероятным.

Казалось невозможным, чтобы наследник Низала отыскал наследницу Джасада в крошечной деревушке Омала.

Казалось невозможным, что он влюбится в женщину, которая злила и сводила его с ума на каждом шагу.

Арину потребовалось слишком много времени, чтобы понять: лучшие моменты его жизни строились на этом самом «почти невозможном». Они существовали именно здесь — за пределами уверенности, на задворках сомнений, балансируя на самом краю катастрофы.

Плащ так тяжело оброс инеем, что Арин даже не сразу почувствовал, как к окоченевшим конечностям возвращается тепло. Он не сразу заметил лучи солнца, прорезавшие редеющий туман, и золотистые блики, ложившиеся на влажные доски. Доски, которые он наконец-то увидел впервые за десять лет, — они соединяли мост Сираук с густыми зарослями деревьев на том конце шаткого настила.

Арин смотрел, как тает туман, и внутри шевельнулся страх, что Сэфа все-таки права. Сердце забилось неровно и гулко — сильнее, чем за все последнее десятилетие.

Десять лет он лавировал между долгом и отчаянием, учась удерживать равновесие на этих изломах. Десять лет в постоянном движении, не позволяя такому опасному чувству, как надежда, пустить корни, чтобы привычная тропа вдруг не оборвалась обрывом.

В самом центре моста туман расступился, обнажая четыре силуэта.

Один из них сделал неверный шаг ему навстречу, и кудри всколыхнулись от поднявшегося ветра. Лицо незнакомки озарила медленная улыбка. Темные глаза приковали его к месту, пока солнце окончательно смывало остатки тумана с моста Сираук.

И Арин наконец позволил себе упасть.

— С возвращением домой, Сурайра.