Закусив губу, я принялась ковырять подрумяненную верхушку басбусы зубцами вилки, упорно не глядя на Сэфу.

— Как он?

Последовавшая за этим тишина показалась оглушительной на фоне взрывов хохота и грохота соревнований на тублу в другом конце комнаты.

— Плохо, — наконец вымолвила она. — Только не говори Мареку, что я проболталась, но он был уверен, что они с Джеру умрут в той хижине. Наследник… изменился. В нем что-то надломилось.

«Признание Бинара Лазура». Арин узнал правду о крепости.

Я отставила тарелку и подтянула колени к груди. Та моя часть, что до крови сдирала кожу на пальцах, пытаясь распутать хоть одну ниточку в безупречно выверенном образе Наследника, ликовала. Но другая часть — та, что знала, каково это, когда столпы твоего мира внезапно рушатся, — оплакивала Арина.

— А ты знала, что он любит тебя? — спросила Сэфа с такой непринужденностью, словно осведомилась о цвете неба. — Похоже, совершенно безнадежно.

Я повернула голову, уверенная, что ослышалась:

— Что?

Сэфа опустилась на колени, чтобы придвинуть миску с кабоб халла, и случайно капнула бульоном на юбку. Она принялась переворачивать кусочки тушеной говядины, проверяя, нет ли жира.

— После того как Джеру и солдаты Низала вытащили меня из Колодцев Предателей, Арин прискакал к нам. Не думаю, что солдаты его ждали, учитывая пустяковое обстоятельство в виде непрекращающегося восстания, но он слез с коня и протянул мне одну из своих карт. Указал, каких дорог избегать по пути к Пустынным равнинам, а потом бросил: «Если она умрет за них, они умрут вместе с ней», — и ушел.

Убедившись, что в кабоб халла нет белых прожилок, Сэфа переложила мясо к рису. Похоже, жизнь в Слоновом дворце закалила ее нервы до стального блеска, потому что мой тяжелый, буравящий взгляд в профиль ее ничуть не смутил.

— Он просто имел в виду, что я нужна им живой, вот и все, — выдавила я.

— Ты прекрасно понимаешь, что он имел в виду.

— Арин не стал бы…

— Убивать всех вокруг, если ты погибнешь? Мстить каждому, кто допустил это? Пожалуй, раньше не стал бы. Но я же говорю — он трещит по швам. Когда мир теряет всякий смысл, ты цепляешься за единственное, в чем этот смысл еще остался.

— И ты думаешь, что его чувства ко мне логичны? — У меня вырвался удушливый смешок. — Даже если забыть про наши титулы и прошлое, это не сделает их разумными. Такой точный и расчетливый человек, как Арин — который терпеть не может торчащую нитку на жилете и теряет сон, если провел день неэффективно, — взвыл бы от меня к концу первой же недели. Я со счета упустила, сколько раз выходила из комнаты в пятнающейся одежде или доводила людей до слез просто потому, что была не в духе, а они подвернулись под руку. Я расцветаю в хаосе, а Арин в нем задыхается.

Она сама только что привела доказательство. С какой стати Арину из Низала выбирать месть вместо здравого смысла? Моя смерть ранила бы его — я не настолько оторвана от реальности, чтобы этого не понимать. Но Арин должен полностью потерять себя, чтобы погрузиться в ту ярость, которая необходима для слепой мести.

— Только не в том случае, если ты помогаешь ему дышать, — возразила Сэфа. — Не если ты — его глоток воздуха посреди хаоса.

Клянусь Авалином, я и забыла, насколько глубоко бьет фирменная проницательность Сэфы. Я шумно выдохнула и уткнулась лбом в колени, отгораживаясь от веселья, бушевавшего по ту сторону кухонной стойки.

— Как у тебя это получается, Сэфа? — глухо спросила я, не поднимая головы. — Ты пережила абсолютно кошмарные два месяца. Если бы Марек не нашел тебя вовремя, ты могла умереть в Колодцах Предателей. Как ты ухитряешься оставаться такой спокойной после всего?

В другом конце комнаты Марек умоляюще выкрикнул наши имена. На лбу у него блестел пот, а волосы спутались в птичье золотистое гнездо. Наше добровольное одиночество решительно не укладывалось у него в голове.

Сэфа сморщила нос, глядя на Марека:

— Помнишь, что говорила Райя, когда я ныла и стонала, гадая, распродам ли платья на рынке?

— «Оставь немного глупости на завтра», — в один голос произнесли мы с Сэфой и переглянулись с улыбкой.

— Сегодня все, кого я люблю, вместе и живы. Завтра все может измениться. Я понимаю, как легко поселиться в обломках своих худших страхов. Проводить каждый день, готовясь к завтрашней боли. Но, Эссия, невозможно жить в будущем. Тебя там еще нет, — тихо сказала Сэфа. — Как я сохраняю спокойствие? Просто. Я сознаю, что мне страшно, потому что мне все еще есть что терять. А раз я боюсь, значит, это еще не потеряно. Значит, у меня есть шанс изменить исход. — Ладонь Сэфы легла на мою руку и, поскольку я не отстранилась, сжала пальцы. Она приподняла наши соединенные руки. — Могла ли Сильвия когда-нибудь подумать, что будет сидеть здесь и позволять мне держать себя за руку, не вздрагивая?

Я фыркнула, избегая ее понимающего взгляда:

— Я еще не решила, что позволю тебе делать это дальше.

— Спасибо, что делаешь настоящее ценнее страха перед будущим.

Ее искренность добьет меня раньше, чем закончится эта ночь.

— Оставь свои благодарности при себе.

Смех Сэфы сменился тихой серьезностью. Она накрыла мою ладонь второй рукой:

— Не позволяй будущему дотянуться до тебя здесь. Не давай ему терзать тебя раньше времени.

Мы смотрели, как хохочут дети, носясь среди толпы танцующих; как испачканные чесноком и маслом пальцы барабанщиков оставляют сальные следы на коже тублу; как Латиф подхватывает Намсу за локти и кружит по залу, пока она своими короткими ножками пытается попасть ему по коленям; как Эфра косится на Марека с таким видом, будто все беды этого мира родились на свет одновременно с парнем.

И в этот чудесный вечер будущее так и не смогло до нас дотянуться.

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ. АРИН

Лед звенел о стенки пустого стакана, пока Арин гипнотизировал взглядом дверь.

Прошло примерно два часа и семнадцать минут с тех пор, как он вернулся из Лукуба. Двадцать из этих минут он провел в пустой карете, уставившись на Цитадель. Башню, которая служила домом для поколений самых могущественных людей Низала, наделенных священным долгом защищать королевства от ужасов безрассудного колдовства. Верховные и их Командующие, отцы и сыновья — цепочка преемственности, уходящая корнями к самому Фариду.

И все это ложь. Изощренное глумление над каждой ценностью, каждой заповедью и каждым принципом, которые Арина учили отстаивать.

В темноте покоев Арин вновь наполнил стакан и принялся ждать. Теперь уже недолго.

Стук раздался в тот самый миг, когда последняя капля талвита скользнула в горло.

— Войди, — бросил он.

За окном качнулись облака. Комнату залил лунный свет, и его синеватый оттенок высветил измученных гвардейцев, переступивших порог.

— Пресветлый Сираук, — прошептал Джеру, округлившимися глазами осматривая разгром.

Полог кровати был изрублен на щепки. Ковер во многих местах прожгли глубокие подпалины. Шкаф лежал опрокинутым, а старинное оружие и осколки стекла усыпали подоконник и пол.

Если бы Арин не решил откупорить талвит, он, чего доброго, принялся бы крушить мечами мебель в смежных комнатах.

Ваун застыл как вкопанный, заметив предмет, который покоился в самом центре стола с картами. Лицо гвардейца мгновенно осунулось и побелело.

Следом за его взглядом цепочку разрушений проследил Джеру — и тут же изменился в лице.

— Это что… — Джеру осекся, прижав кулак к ямке на шее.

Его едва не вывернуло прямо на ковер, впрочем, Арину было уже плевать.

Из центра стола на них смотрела голова Уэса. Помутневшие серые глаза застыли, устремившись в пустоту, к неведомой им точке.

— Я нашел его там, — произнес Арин. Он сел, закинув ногу на ногу и удерживая пустой стакан на колене. — Надо полагать, послание от отца.

— Зачем… зачем Верховному убивать Уэса? — Джеру стал грязно-желтого цвета.