Он не оказал сопротивления. Позволил зажать свою челюсть в моей ладони, не отрывая от меня завороженного взгляда.

Мои познания о вожделении не заполнили бы и ушко иголки, но я точно знала: мое чувство непохоже на то, что описывал Марек или о чем восторженно шептались девчонки в замке. Мне хотелось попробовать на вкус его пульс и очертить острый изгиб его бедра. Мне нужен был его пропитанный ядом язык и его серебряные, тронутые лунным светом волосы, мои ногти на его бедрах и мои губы у его горла.

Но еще мне хотелось зарыться в его грудь и не вылезать оттуда, пока весь остальной мир не покроется тьмой и не затихнет. Я проигрывала битву со своим страхом, слабея под натиском неопределенности. Я сражалась в одиночку с десяти лет, и от одной мысли о том, чтобы доверить кому-то другому воевать за меня, воевать рядом со мной… от этой силы собственного желания меня разрывало на части, обнажая каждую трещину и каждый шрам, оставленный миром.

— Вернись, Сурайра, — Арин повел подбородком в моей ладони. Что-то стиснуло мой позвоночник, когда уголок его губ мазнул по моему большому пальцу. Его губы были слишком мягкими для человека, который использовал их разве что для того, чтобы вытачивать кинжалы из каждого разговора. — Ты снова прячешься.

Сурайра. В моем распоряжении было два имени, но Арин предпочел назвать меня в честь низальского демона неудач, который, по легендам, обитает у Сираукского моста и заманивает неосторожных путников на погибель.

Я хрипло рассмеялась и не без усилий скрепила себя заново. Возможно, когда-нибудь я смогу укрыться за чужими доспехами и поверить, что они защитят меня от всего мира, но точно не сегодня.

— Прятаться — это то, что у меня получается лучше всего, — я выдала ему самую яркую улыбку. — Ты со всем своим океаном карт меня так и не нашел.

Он одарил меня насмешливым взглядом:

— Ты правда так думаешь?

— Я это знаю. Можешь пытаться выследить меня, пока твои волосы не станут такими же серебряными, как… а, впрочем, они уже такие. Но если бы ты мог меня найти, ты бы уже давно это сделал. — Я переместила руку с его подбородка на затылок.

Арин сглотнул, и на секунду я задалась вопросом: хотелось ли ему когда-нибудь самому укрыться за чужим доспехом? Поверит ли он когда-нибудь, что я смогу защитить его от мира?

— Зачем мне утруждать себя слежкой, если достаточно просто подождать? — выдохнул он мне в висок. — Стоит тебе спуститься с гор, и ты моя.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ. МАРЕК

Покрытый сажей и ошметками разорванного зулала, Марек проникся к Сильвии новообретенным уважением.

Даже имея за спиной сотни солдат, он выжал себя до последней капли в битве с тварями, наводнившими Изгиб Галима. А ведь Сильвия в одиночку прорубала себе путь через Дар аль-Манси, имея при себе лишь топор да нож! И Аль-Анкаа, к слову, никто ради неё услужливо не обезвреживал.

Слава Авалин, что они с этой девчонкой на одной стороне.

Телегу тряхнуло на ухабе, и вся сваленная в кучу банда полетела друг на друга. Марек застонал, когда ушибленная рука врезалась в деревянный борт. Изгиб Галима его просто уничтожил. Сапоги превратились в решето — едкая кровь ниснасов прожгла кожу насквозь. С волос капала жижа из чьих-то выпотрошенных органов.

Скорее бы уже погрузиться в горячую ванну и рухнуть в теплую постель. Жители верхних кварталов открыли двери домов для некоторых новобранцев, пока на Изгибе Галима продолжались восстановительные работы. Несколько более опытных бойцов знатно разозлились, узнав, что Марека распределили в тот же престижный квартал знати, что и их.

— Кто тебя отправил в эти края? Ты же всего раз в жизни сапоги в грязи испачкал! Небось, мамочка оставила для тебя перышко у моста, — проворчал Зейн, слишком уж сильно хлопнув его по плечу. Смысл метафоры от Марека ускользнул, но общий посыл он уловил отлично.

Дорога под колесами наконец выровнялась. Разговоры смолкли, когда лунный свет скрылся за домами — такими величественными, каких Марек не видел уже очень давно. Цветущие сады раскинулись у безупречных парадных входов, а каждая ступенька за их коваными железными воротами переливалась неоновым блеском стеклянной плитки. Наполненные до краев маслом фонари горели над высокими каменными стенами, освещая позолоченные таблички на воротах. Надписи на них гордо возвещали имена хозяев, и многие из этих фамилий Марек помнил — то были известные сановники Цитадели.

Солдаты выходили один за другим. Марек оставался в телеге, пока они проезжали мимо роскошных поместий, каждое из которых занимало столько же земли, сколько приличная омальская деревня.

Как бы ни было тошно от подобной показной роскоши после резни в беднейшей деревне королевства, какая-то часть Марека… расслабилась. Очень долгое время это был его мир. И хотя он с радостью провел бы остаток дней в палатке с Сэфой, чем хоть час в своем прежнем доме, иногда он всё же скучал по этим сытым временам.

Пока не вспоминал их цену.

Имена, высеченные на каждых воротах… У Лазуров тоже была такая табличка. И они покрыли её лаком из крови братьев и сестер Марека. Амира, Хани, Бинар, Дарин. Лопата могильщика не успевала коснуться земли, как привозили следующее тело Лазура.

Какая трагедия для родителей: их избалованный, бесхребетный и тщеславный сынок — единственный, кто их пережил. Не стоило им так спешить и делать из остальных детей героев. Может, тогда они бы заметили, что их младший родился с фатальным дефицитом храбрости. И если выбор стоял между тем, чтобы сдохнуть героем или жить трусом, Марек готов был сделать всё что угодно, лишь бы остаться на поверхности земли.

Телега с надрывным скрипом остановилась.

— На выход, — крикнул возница.

Марек очнулся от невеселых мыслей. Дом, перед которым они замерли, просто не мог быть предназначен для него. Это было последнее поместье в квартале и, без сомнения, самое великолепное.

— Выходи! — в грудь прилетел холщовый мешок.

— Полегче! — Марек перехватил сумку со своими скудными пожитками для ночевки и спрыгнул на землю. Возница едва дождался, пока подошвы Марека коснутся камней, и тут же щелкнул вожжами.

Марек с сомнением оглядел длинную дорожку, ведущую к фасаду особняка. На нем было больше потрохов, чем в ведрах мясной лавки.

Нервная дрожь пробежала по желудку, когда он постучал в дверь. Что, если тот, кто откроет, узнает Калеба Лазура? Надо было остановиться и посмотреть на фамилию на воротах — есть ли еще время сбегать и проверить?

Дверь отворила девушка, на вид года на два моложе Марека. Огненно-рыжие волосы ниспадали по плечам, окутывая хрупкую фигуру, точно солнце, пылающее над горизонтом. Россыпь веснушек целовала округлые щеки. Рот, о котором Марек мог бы писать поэмы, расплылся в улыбке.

Тревога Марека растаяла, уступив место ленивой ухмылке. Красивая девушка смотрит на него с широко раскрытыми от любопытства глазами — что ж, наконец-то знакомая территория.

— Здравствуй, солдат. Добро пожаловать в наш дом.

Она отступила в сторону, и Марек, не отрывая от неё взгляда, перешагнул порог.

— И до чего же этот дом прекрасен, — вымолвил он. Да они могли стоять хоть посреди тонущей выгребной ямы, ему было плевать.

Откуда ни возьмись выросла толпа слуг: они мгновенно стянули с него грязный плащ и принялись оттирать присохшую к волосам жижу. Внезапный приступ робости сбил с девушки минутную уверенность; она указала на лестницу, так и не подняв на Марека глаз.

— Служанки проводят вас в комнаты. Как только освежитесь, пожалуйста, спускайтесь к нам с матерью в гостиную. Для вас приготовлен самый восхитительный пирог.

Марек не успел даже узнать её имя, как она скрылась в суматохе слуг. Его шустро поволокли через весь особняк в пустую комнату, где раздели донага и отмыли едва ли не до костей.

Очищенный до блеска и выскобленный до полусмерти, Марек застегнул белую рубашку, заправил её в черные брюки с высокой посадкой и пристегнул кожаные хлястики подтяжек к шлевкам на поясе.