— Прошу, продолжай. Давно я не слышал столь складных сказок. И что же это за источник?

Тот самый вопрос, над которым Арин едва не сломал себе голову. Как мог он, рожденный наполовину джасадцем, не иметь ни капли магии?

Ответ отыскался не в Лукубе, а в собственной библиотеке Цитадели. Арин проходил мимо него тысячи раз, открыто любуясь статуей над залом Совета.

— Я. — Арин наклонил голову, отвечая на высокомерное терпение отца зеркальной улыбкой. — Ты сделал со мной то же, что Авалин сотворили с Фаридом. Ты пустил каждую каплю добытой магии, которую Низал выменивал годами, чтобы превратить меня в проводник. Полагаю, Ханым помогла — обращение младенца в проводник требует ювелирной точности. Если, конечно, ты не хочешь убить ребенка на месте.

Если бы Арин понял это раньше, разгадка показалась бы очевидной. Единственным проводником в истории был Фарид: Авалин выкачали из него магию и привязали ее к двум его любимым мечам, которые позже украсили герб Низала. Ирония судьбы: невозможно стать проводником, если ты не рожден магом. Лишенное силы тело начинает судорожно искать то, что у него отобрали, и высасывает любую магию, до которой может дотянуться, пытаясь заполнить зияющую пустоту внутри.

А у каждого проводника должен быть якорь. Место, куда привязали магию Арина, куда стекало все, что он поглощал.

— Отсюда мой первый вопрос. Ты планировал ребенка или это вышло случайно?

Арин спросил об этом с легким, почти дежурным интересом, словно этот вопрос не терзал его каждую ночь с тех пор, как открылась правда. Проведя немало часов без сна, Арин так и не решил, что хуже: то, что отец намеренно зачал ребенка-полукровку с целью подвергнуть его смертельной процедуре, или то, что Равейн посмотрел на новорожденного сына и решил, что лучше убьет его, чем позволит жить полуджасадцем.

С лица Равейна слетело напускное недоумение. Его сменила леденящая душу пустота, и Арин понял: время на исходе.

Правда открывалась слой за слоем, точно искусная картина. Где важен не только общий замысел, но и каждый мазок кисти. Такие мазки, как тюрьмы Низала, забитые джасадцами, ожидающими суда. Тюрьмы, куда Арин регулярно наведывался, чтобы выкачивать магию из заключенных. Арин-то наивно считал отца милосердным за то, что тот годами оттягивал казнь пленных.

«Скажи, твой гениальный ум никогда не думал о том, что по-настоящему великие люди — это те, кто понимает: реальность, которую мы строим, уже была построена за нас?»

— Я так старался ради тебя, Арин. — Равейн перенес вес на скипетр, тяжело опершись на него. — Даже когда ты сомневался и спорил, я напоминал себе, что ты еще ребенок. Что ты только учишься. Когда ты стал Главнокомандующим и перечеркнул половину моих указов, я убеждал себя, что это задатки великого лидера. У тебя была стратегия, и пока я верил, что мы одинаково видим будущее нашего мира, мне было плевать, какими методами ты действуешь. На каждом шагу я доверял тебе. А ты на каждом шагу во мне сомневался.

Скипетр взметнулся так быстро, что Арин заметил лишь смазанную тень перед тем, как навершие врезалось ему в висок. Ударом его снесло со стола. Он удержался на ногах, оперевшись о стену и вовремя стиснув зубы, чтобы не застонать.

— Я воспитывал тебя не так.

В глазах еще не погасли искры, когда последовал второй удар — в затылок, заставивший Арина упасть на колени.

— Ты насмехаешься над даром, ради которого я перевернул весь мир. Думаешь, я коплю магию, которую ты забираешь у этих несчастных джасадцев, ради собственного удовольствия? Думаешь, яжажду владеть ею? — Конец скипетра вдавил Арина лицом в пол, не давая подняться. — В отличие от отребья, из которого ты ее качаешь, в моих жилах эта сила не течет. Она не может осквернить меня, и я способен удержать других от использования ее во зло. Я могу сделать Низал сильным. Сделать сильной нашусемью . Если бы не я, ты бы сдох в шестнадцать лет от рук того джасадского убийцы, которого сам же впустил в спальню.

Гневная, полная упрека тирада Равейна едва пробивалась сквозь звон в ушах. Волосы на виске слиплись от крови. Боль пульсировала в черепе, но переломов, кажется, не было.

С изрядной долей цинизма, которую наверняка оценила бы Эссия, Арин подумал, что сейчас на его голове вмятин и шишек побольше, чем на дорогах Махаира.

Челюсть щелкнула, когда он заговорил — по-прежнему ровно и спокойно:

— Вырезать почти всех на Кровавом Саммите с помощью магии, которую я украл для тебя, свалить все на Нияра и Палию, а затем использовать бойню как предлог, чтобы поднять остальные королевства на уничтожение Джасада… Мой лорд, прости мой скептицизм, но чем магия может осквернить душу, которая изначально не знала ничего, кроме скверны?

Тяжесть с шеи исчезла. Арин поднял голову. Равейн занес скипетр для нового удара, глядя на сына с такой леденящей стужей, какую Арин не смог бы повторить, проживи он хоть тысячу лет.

— Я всегда боялся, что ты пойдешь в свою настоящую мать, — выплюнул Равейн. — Я выискивал в тебе черты Ханым. Но в самых жутких кошмарах мне не могло присниться, что ты уродишься в Исру. Такой же слабый и…

— Слабость — это не про мать, которая заслоняет собой чужого ребенка от ярости человека, создавшего его. — Арин смахнул кровь, заливавшую ресницы. — Слабость — это правитель, который поджигает мир, а потом винит его в пожаре.

Скипетр пошел по дуге. Судя по замаху и скорости, этот удар должен был вырубить его намертво.

Поэтому на этот раз Арин его перехватил.

Равейн резко выдохнул, пытаясь вырвать оружие из его хватки, но Арин уже поднимался на ноги.

— Я мог остановить тебя в любой момент. Еще десять лет назад, — негромко сказал Арин. Голос звучал пусто и отрешенно. — Мне следовало понять, что сам ты никогда не остановишься.

Прежде чем Равейн успел ответить, в коридоре раздались шаги. Из тени показался силуэт в форме и шагнул в кабинет.

— Арестовать наследника, — скомандовал Равейн. — Его разум помутился от магии.

— Все готово? — спросил Арин у Джеру.

Джеру кивнул.

— Держи его.

Стоило гвардейцам схватить Равейна, как тот начал отчаянно вырываться. В рот Верховному Правителю вставили кляп; Джеру обхватил его сзади, намертво прижав локти отца к бокам.

— Мой гвардеец, — негромко произнес Арин. — Тот самый, которого ты так любезно швырнул на мою карту. Он успел передать мне записку перед тем, как ты приказал Вауну казнить его.

Арин достал клочок пергамента размером не больше ладони и поднял перед глазами Равейна. На нем было нацарапано:«Рудников нет. Скипетр».

— Он раскусил тебя, правда? — прошептал Арин. — Увидел, как ты черпаешь магию из скипетра.

Злобные, бусины глаз ворона на вершине оружия уставились на Арина. Двадцать лет этот скипетр был символом власти Равейна, но за ним всегда стояла сила Арина. Сила Арина, запиравшая все, что он выкачивал из пленных, в отцовский скипетр. Сила Арина, питавшая каждый кошмар, который они клялись предотвратить.

Равейн мертвой хваткой вцепился в древко — как бы сильно Арин ни тянул и как бы крепко Джеру ни держал Правителя.

— Стойте. — Арин указал на одеяние Равейна. — Закатайте ему рукав.

Слегка побледнев от отвращения, Джеру оттянул широкую ткань.

Увидев массивный металлический наруч, намертво приваривавший запястье Равейна к древку, Арин рассмеялся.

— Умно.

— Здесь нет ни застежки, ни замка, — растерянно протянул Джеру. — Его не снять.

— Снять, — отрезал Арин. — Обнажи меч.

Скипетр натянулся: Равейн забился в руках Джеру с утроенной силой. Гвардеец с трудом удерживал Верховного Правителя.

Арин рванул скипетр на себя, силой прижав ладонь отца к столу. Металл наруча скрежетнул по дереву.

Стоило Равейну понять умысел сына, как это случилось.

В стеклянной сфере позади ворона вспыхнула искра. Тлеющий уголек закружился, превращаясь в золотые и серебряные нити. Вокруг навершия заплясали кольца света — сияние было таким ярким, что Джеру пришлось зажмуриться.