— Благодарю, благодарю, — кивал я направо и налево, позволяя рукам касаться протянутых в почтительном жесте перстов знатных дам, пожимать руки генералам и влиятельным князьям. — Рад видеть всех в добром здравии. Граф, ваша супруга просто сияет! Генерал, слышал о ваших успехах на Кавказе — впечатляет. Архиепископ, ваши молитвы, несомненно, даровали нам сегодняшний ясный день…

Я двигался сквозь толпу, как опытный фехтовальщик сквозь строй, — легко, избегая застревания, оставляя за собой шлейф лести, мимолетных комплиментов и ощущение причастности к особой милости Государя. Даже Рябоволов, стоявший в стороне у колонны удостоился моего внимания. Я подошел и протянул руку.

— Юрий Викторович. Рад видеть. Надеюсь, здоровье позволяет разделить нашу радость? — Мой взгляд скользнул по его протезу.

Рябоволов уловил игру. Его острые, синие глаза блеснули едва уловимым холодным огоньком. Он пожал мою руку крепко, по-мужски.

— Позволяет, Ваше Величество. Благодарю за участие. Здоровье — как у человека, которому есть ради чего жить и… наблюдать. — Его тонкая усмешка была понятна только нам двоим. Он наблюдал. Всегда. — Поздравляю с грядущим знаменательным событием. Госпожа Орловская — сильный… выбор.

— Сила притягивает силу, Юрий Викторович, — парировал я, удерживая его руку чуть дольше необходимого. — Как и преданность. Надеюсь, Тайный Отдел готов порадовать меня на следующей неделе столь же сильными отчетами, как и министры?

— Будет сделано, Государь, — кивнул он, освобождая руку. — Мы бдим.

Я отпустил его, кивнув, и продолжил путь. Поздравления лились рекой:

— Счастья Вашему Величеству! Какая прекрасная пара получится!

— Империя обретает достойную Императрицу!

Я улыбался, благодарил, мысленно отмечая, кто сказал искренне, кто — сквозь зубы, а кто — с плохо скрываемой завистью или страхом.

Карман жгло. Там лежал небольшой бархатный футляр. А в нем — новое кольцо. Не лоза с рубеллитом. Нечто иное. Суровое. Практичное. И прекрасное. Как сама Валерия. Я нервно теребил футляр сквозь ткань. Где она? Почему опаздывает? Мысли о возможных интригах лезли в голову, как надоедливые осы.

Мой взгляд, скользивший по залу, наткнулся на угол. Там, за столом, уставленным закусками и шампанским, сидела подозрительно мрачная троица.

Тяжелый, как скала, Патриарх презрительно кривил губы, наблюдая за праздником жизни. Его окладистая седая борода, богато расшитые золотом и самоцветами ризы, посох из черного дерева с огромным аметистом — все дышало властью и неприступностью. Но его обычно радушное лицо выражало крайнюю степень недовольства. Глаза старика блестели остро и недобро.

Рядом с ним восседал человек в строгом черном одеянии. Это был глава Ордена Святой Инквизиции. Родион Старицкий. Он обладал невзрачным обликом. Идеальный шпион, не иначе. Бескровные губы.Мертвый взгляд. Простые черты лица. Худой, как трость, но крепкий и жилистый. Он что-то быстро и горячо шептал Патриарху.

Но третий незнакомец заставил меня на мгновение замереть. Он был охотником. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по залу и на мгновение встретился с моим. В его глазах не было ни страха, ни почтения. Он что-то тихо сказал Родиону, и тот кивнул, не прерывая беседу с Патриархом.

Заговор? Переговоры? Инквизиция вербует охотников в свои ряды? Или нечто большее? Что они замышляют под шумок моего бала? Мысли путались, цепляясь за усталость и боль. Я не успел проникнуть глубже…

Парадная дверь в конце зала распахнулась с новой силой. Герольд, стоявший рядом, набрал воздуха, чтобы возвестить еще кого-то, но замер, вперившись в порог. Музыка оркестра споткнулась на такте и смолкла. Гул толпы стих, сменившись вздохом восхищения и сотнями устремленных взглядов.

На пороге стояли две женщины. Мать Валерии, — вся в пышном розовом шелке и кружевах. Она сияла гордостью и легкой нервозностью, как ракета перед запуском. И… собственно ее дочь…

Весь мой внутренний монолог, все мысли о боли, об интригах, о Патриархе — все испарилось. Осталось только это видение. Она была… ослепительна. Не просто красива. Она была воплощением той самой силы и чистоты, о которой я не говорил даже самому себе.

Ее платиновые волосы, обычно собранные в тугой боевой узел, были уложены в сложную, но удивительно изящную прическу, где-то между диадемой и водопадом, с несколькими тонкими косами, вплетенными, как серебряные нити. Они сияли холодным светом под люстрами. Ее лицо, обычно такое жесткое и сосредоточенное, было слегка напудрено, подчеркивая высокие скулы и изящную линию подбородка. Но главное — глаза. Огромные, ясные, серые, как предгрозовое небо. В них читался испуг перед этим морем людей, перед своей новой ролью. Но под этим испугом проглядывала стальная воля. Она смотрела прямо перед собой, высоко держа голову. Воин на параде.

А платье… Оно не было похоже на привычные пышные кринолины. Оно было из тяжелого белого атласа и серебристого кружева, струящегося по ее статной фигуре, подчеркивая плечи и тонкую талию, но не стесняя движений. Лиф был скромным, но элегантным, с высоким воротником-стойкой, отделанным мельчайшим жемчугом. Рукава — длинные, чуть расширяющиеся к запястьям, тоже в кружеве. От платья веяло не только роскошью, но и… достоинством. Сдержанной мощью. Как доспехи из жемчуга и лунного света. Никаких кричащих украшений. Только небольшие жемчужные серьги и тонкая серебряная цепочка на шее. Она была подлинным венцом красоты. Не изнеженной, а сияющей внутренней силой.

В моем Кольце началось настоящее землетрясение.

«Соломон! Соломон! — мысленно завизжала Мак, запрыгав от возбуждения. — Твоя Валькирия! Она как богиня из старого астрального мифа про Ледяные Пики! У тебя сердце никогда так не билось при виде женщины! Никогда! Оно стучит, как кузнечный молот по раскаленному адаманту! Тук-ТУК! Тук-ТУК!»

Я едва не фыркнул вслух, с трудом подавив смех и невероятное тепло, разлившееся по груди.

«Мак! — мысленно рявкнул я, стараясь сохранить императорское спокойствие лица. — Заткнись! Немедленно! И займись своими проклятыми огурцами! Или я заставлю тебя исполнять желания озабоченных подростков!»

Хихиканье и возмущенный писк стихли, сменившись обиженным фырканьем. Но ее восторг я разделял полностью. Валерия была потрясающей.

Елизавета Орловская что-то шепнула дочери, слегка подтолкнув ее вперед. Валерия сделала глубокий вдох, выпрямилась еще больше и шагнула в зал. Ее шаг был твердым, но в глазах еще читалась неуверенность человека, вышедшего на минное поле в балетных туфлях. Весь зал следил за ней. Шепот восхищения катился волной.

Отбросив церемонии, я пошел к ней навстречу. Море гостей расступилось, образуя живой коридор. Все взгляды устремились на нас. На Императора и его избранницу.

Я подошел, остановился перед ней. Улыбнулся. Не императорской улыбкой. А своей. Соломоновой. Теплой и немного хищной.

— Капитан Орловская, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Вы затмили само солнце. И заставили меня ждать. Но для такого сияния… можно простить любое опоздание.

Ее серые глаза встретились с моими янтарными. Испуг сменился облегчением, потом — вспышкой чего-то теплого и смущенного. На ее обычно бледных щеках выступил легкий румянец. Она попыталась сделать реверанс, но я поймал ее руку, не дав опуститься слишком низко.

— Ваше Величество… я… — она запнулась, смущенная вниманием и моей близостью.

— Сегодня просто «Николай», Валерия, — тихо сказал я, так, чтобы слышала только она. — Хотя бы до конца бала.

Потом, подняв ее руку, я громко объявил на весь зал:

— Господа! Дамы! Встречайте мою невесту и будущую Императрицу — Валерию Орловскую! Пусть музыка играет, а бокалы наполняются! Сегодня мы празднуем не только помолвку, но и свет надежды в нашем неспокойном мире!

Оркестр грянул торжественный полонез. Зал взорвался аплодисментами и криками «Ура!». А я, не отпуская руки Валерии, повел ее в первый танец, чувствуя под пальцами бархат футляра с кольцом и бешеный, счастливый стук собственного сердца, который слышала только одна маленькая, вредная садовница в Кольце. Бал начался. Но в углу зала Патриарх смотрел на нас с лицом, похожим на грозовую тучу. Это слегка нервировало.