А вот утро встретило нас суетой и ледяным взглядом Рыльского. Капитан императорской гвардии выглядел так, будто всю ночь не спал из-за кошмаров. Его шрам багровел на мертвенно-бледном лице, а глаза буравили меня ненавистью, приправленной специями в виде презрения к «пьяному дебоширу». Гвардейцы, выстроившиеся в коридоре, держали каменные лица, но по их аурам чувствовалось: новость о вчерашнем «позоре» императора уже облетела всех.

— Ваше величество, — скривился Рыльский, делая вид вежливости, от которой тошнило. — Дирижабль ждет. Если вы готовы покинуть… постель.

Я зевнул во весь рот, изобразив сонную негу, с удовольствием потянулся.

— Готов, Лев Павлович, готов. Везите, куда скажете. Лишь бы подальше от вашей кислой мины.

Он дернулся, как от пощечины, но промолчал. Меня это позабавило.

А дальше начались усиленные сборы: слуги метались по коридорам, кухне и складам собирая все самое необходимое, гвардейцы проверяли оружие, фрейлины расчехляли вееры и украдкой стреляли в мою сторону хитрыми глазками.

Что до Меньшиковой, то она лично пришла проводить меня и наставить на путь истинный.

— Много не пейте, ваше высочество, не бросайте тень на свою великую фамилию и ни в коем случае не смейте обижать мою девочку, иначе, видит Бог, я вас уничтожу… — тихо прошептала она мне на ухо в окружении других знатных господ. При этом регентша так отлично играла грусть из-за моего отъезда, что мне захотелось признать ее актрисой года. Ее носовой платок можно было выжимать от слез. Несколько дворян подыграли ей и с сочувствием опустили головы.

Далее я в сопровождении бравых орлов направился в город. Когда мы прибыли на место, питерская станция дирижаблей гудела, как растревоженный улей. Запах горячего масла, озона от магических двигателей и угольной пыли витал в холодном воздухе. И среди этой металлической стаи парил он — «Летучий Голландец». Махина. Роскошный, как дворец, и защищенный, как крепость. Сигарообразный корпус из темного дуба и полированной стали, три массивных баллонета фонили руническими узорами магических щитов. Императорская игрушка с огромными пушками. Это был мой дом на ближайшие дни. Я почувствовал себя мальчишкой!

Меня проводили в каюту. Хотя нет… Это была не каюта, а целые апартаменты в воздухе. Ковры, дубовые панели, хрустальные светильники, огромная кровать и даже камин. Слуги засуетились, раскладывая мои вещи. Но чемодан — тот самый чемодан — я взял из их рук с вежливой, но не допускающей возражений улыбкой.

— Это личные безделушки. Сам размещу. Спасибо.

Они покорно отступили. Я сунул тяжелый кейс вглубь огромного резного шкафа, прикрыв его дорогими, но безвкусными халатами Николая. Щелчок замка прозвучал, как первый аккорд в новой песне.

— Ну что, Ник? — мысленно обратился я к призраку, пока слуги накрывали стол для завтрака. — Море, солнце, крымское вино… и невеста. Не жизнь, а сказка! Верно?

— Сказка с подвохом, как обычно, — парировал Николай. — Анна Меньшикова… Я ее в детстве видел. Глаза, как у матери. Холодные. И умная слишком для своих лет. Будет как с Софией. Только хуже. Помяни мое слово.

— Ваше величество, — в каюту вошел старший слуга. — Завтрак подается. Омлет с трюфелями, ветчина, свежие булочки, кофе.

— Отлично, — я плюхнулся в кресло, развернув свежий номер «Петербургских ведомостей», который лежал на столе. Пока я уничтожал омлет с волчьим аппетитом, взгляд скользнул по заголовкам. И зацепился за маленькую заметку внизу третьей страницы:

«ГОЛОС СВОБОДЫ»: ЛОЯЛИСТЫ АКТИВИЗИРУЮТСЯ!

В столице и ряде губерний участились случаи распространения подпольных листовок, призывающих к свержению монархии и установлению республиканского строя. Анонимная группа, именующая себя «Либералами Истинной России» (Л. И. Р.), обвиняет регентский совет в коррупции и неспособности защитить империю от демонической угрозы, а саму монархию — в изжитости. Тайная полиция ведет розыск…'

Я фыркнул, отхлебывая крепчайший кофе из фарфоровой кружки.

— Смешно… Республика… Толпа, кричащая об иллюзорной свободе, пока не придет первый волк. Или демон. А потом они спешно начинают искать пастуха с крепкой палкой. Если ему удастся спасти пастбище, его смешают с дерьмом, чтобы не возвысился. А если потерпит неудачу, то на него понавешают всех козлов… Политическая конкуренция в этом случае — обоюдоострый клинок. Демократия служит прогрессу, не буду спорить… Но в случае больших вызовов — это неповоротливая машина. Монархия, Ник, конечно, тоже не идеал. Но это система. Иерархия. Порядок. Устойчивость… Если не косячить с наследниками. В хаосе республик сильные пожирают слабых. При царях то же самое, только честнее… — Я доел последний кусочек ветчины. — Им нужен враг? Пусть будет монархия. Главное, чтобы настоящего врага. Скверну. Они разглядели до того, как она их сожрет.

— Остапа понесло… — съязвил Николай и материализовался в соседнем кресле в виде призрака. Он явно хотел со мной подискутировать.

Но усталость, накопленная за последние безумные ночи, накрыла меня тяжелой волной. Газета выпала из рук. Я допил кофе, повалился на невероятно мягкую постель и провалился в сон почти мгновенно. Воздух под нами гудел, «Голландец» плавно несся на юг. Мир и политика могли немного подождать.

Однако, насладиться долгим сном мне не дали. Через какое-то время меня вырвало из объятий Морфея. Резкий, неприятный щелчок дверной ручки иглой оцарапал слух. Я вскочил на кровати, рука инстинктивно потянулась туда, где обычно, в прошлых жизнях, висел клинок — к стене над кроватью… Но сейчас там просто висел второй комплект пижамы.

В дверях, залитый светом палубы, стоял Рыльский. Его лицо было каменным, но в глазах плескалось все то же старое презрение, приправленное сейчас каким-то… вымученным сожалением.

— Ваше величество, — его голос зазвучал натянуто вежливо. — Тысячу раз простите, что побеспокоил ваш сон. Но… возникла необходимость.

Я зевнул, протирая глаза и изображая сонного простачка.

— Лев Павлович? Что опять? Дирижабль падает? Демоны напали? Или вы просто спать мне не даете? Забавы ради?

Он шагнул в каюту, плотно прикрыв дверь за собой. Запах дорогого табака и мужского одеколона от него стал резче в замкнутом пространстве.

— Речь об Анне Александровне, государь. О вашей… будущей супруге. — Он выговорил это слово, будто глотнул уксуса.

— А-а-а, — я сладко потянулся. — Аннушка! Прелесть! Глазки, говорят, как у маменьки! И умница!

— Не «говорят», ваше величество, — Рыльский впился в меня взглядом, пытаясь прочесть хоть что-то на моем лице. — Анна Александровна — образец благородства, ума и красоты. Воспитанница лучших европейских пансионов. Говорит на пяти языках. Разбирается в политике, экономике, даже в основах магии лучше иных арканистов. — Он делал паузы, будто заставляя себя произносить каждый комплимент. — Ее сердце… чистое. Преданное. Империи. И… своей семье.

Я смотрел на него, изображая глуповатый восторг, а сам ловил каждую нотку в его голосе. Ревность. Жгучую, бессильную ревность. Он не просто охранял Анну по долгу службы. Он боготворил ее, как дочь своей возлюбленной. Уверен, он не раз представлял себя в роли ее отчима. И, наверняка, мысль о том, что она достанется «пьяному идиоту» Николаю, терзала его не хуже всяких демонов.

— Она… она вас ждет, государь, — продолжал Рыльский, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — С трепетом. С надеждой. Пожалуйста… — Он сделал шаг ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то почти молящее, дикое. — Пожалуйста, не обижайте ее. Не разочаровывайте. Она заслуживает… лучшего.

«Лучшего, чем я? Или лучшего, чем вы с Меньшиковой можете ей дать, капитан?» — промелькнула в моего голове мысль.

Я вскочил с кровати, изобразив порыв.

— Лев Павлович! Да как я могу⁈ Она же… она же ангел! Я буду ее беречь! Лелеять! Цветы дарить! Стихи писать! Я, правда, не умею, но научусь! — Я схватил его за рукав мундира. — Вы ведь верите мне? Да? Я изменюсь! Ради нее! Все женщины ждут этого от своих мужчин. Глядишь, я стану первым, кому это удастся.