– Рианнон? Ты тут?

1. Производители шоколада и пирожных в это время года: почему я не могу купить ничего без долбаного призрака на обертке или зеленой слизи внутри?

2. Люди, которые говорят, что я расцвела, в то время как я чувствую себя так, будто меня с открытым ртом протащили по канализационной трубе.

3. Семейка моделей по фамилии Хадид.

Пережила Хеллоуин, обошлось всего несколькими детьми, которые приходили требовать конфет. Элейн предусмотрительно купила ведро леденцов на палочке, чтобы я их всем раздавала, хотя она и «не поддерживает этот праздник». Ребенок Дракула с псориазом задел мою руку, когда я протянула ему ведро. Брр – до сих пор чувствую себя грязной.

Одна из мамаш-блогеров («Мамина Радость») сегодня с утра до небес расхваливала пережитый ею опыт лотосовых родов и писала о том, как она теперь просветлилась. Она похоронила свою плаценту под деревом рядом с домом. *тошнит* Ее лучшая подружка (по имени Календула, ну а как) закатила вечеринку, где угощала гостей собственной плацентой, приготовленной, чтоб мне провалиться, «по-строгановски». Другая женщина (не помню, как зовут, но там была ее фотография в кофте, облепленной шерстью, и шампунем она явно не пользуется) до сих пор кормит грудью своего десятилетнего сына.

Я понимаю, что чья бы, как говорится, корова мычала, но слушайте, некоторые женщины что, реально так сильно едут мозгами после родов? Моим мозгам, честно говоря, уже и ехать-то особенно некуда.

Каждый день приходят сообщения от Клавдии: как у меня дела? Не нужно ли ей приехать и помочь мне с чем-нибудь? Достаточно ли черники я употребляю?

Еще немного черники, и я стану похожа на Виолетту Борегард[663].

Крейг сегодня явился в Бристольский Королевский суд – не признал себя виновным ни по одному из пяти обвинений. Я следила за обновлениями на сайте «Ивнинг Пост». Когда фургон вывозил его из черных ворот, фотографы облепили машину со всех сторон, карабкаясь друг на друга в надежде получить размытый эксклюзивный снимок Крейга через крошечное окошко. Это тоже попало в главные новости.

Сегодня я сняла его кольцо – белое золото с бриллиантом – с выгравированным на внутренней стороне словом «Навсегда». Пальцы распухли, и кольцо стало больно врезаться в кожу. Видела сегодня Элемента у торговых рядов – по-прежнему бубнит себе под нос про Франка Синатру и потягивает «Даймонд Уайт». Пообедала с ним. Сейчас запах его в буквальном смысле туалетной воды меня не так напрягает, как раньше. Отдала ему кольцо – сказала, что может заложить его в ломбард.

Только мы смяли пакетики из «Греггса», как мимо вдоль моря прошла, толкая перед собой коляску, Марни. На ней был длинный черный тренч, очки-авиаторы, а в держателе для напитков на коляске стоял стаканчик из «Коста-кофе». Я перешла через дорогу и встала у нее прямо на пути, чтобы она точно не смогла меня объехать.

– Привет, незнакомка, – сказала я.

– О, привет. – От улыбки через секунду не осталось и следа.

– Давно тебя не видела, – сказала я на ходу, пристраиваясь с ней рядом. Она сбавлять скорость не собиралась, так что мне приходилось бежать, чтобы от нее не отстать.

– Ага, мы что-то так заняты. Октябрь просто безумный выдался.

– Сейчас ноябрь.

Она остановилась и посмотрела на меня, а потом двинулась дальше.

– Ребенок отнимает буквально все время. Голова плохо работает, извини, что я пропала. Как у тебя дела? Пошла на пренатальные курсы?

– Нет. Ну а на самом деле почему ты исчезла? Можно без вранья. А я, кажется, догадываюсь…

– Если ты опять назовешь Тима нацистом, клянусь, я сейчас же уйду и больше ни слова тебе не скажу, НИКОГДА.

Мы обе остановились и посмотрели друг на друга.

– Я вообще ничего не собиралась говорить. Ты сама начала, Марн.

– Перестань. – Она подняла очки, устроила их на волосах. Под глазами темные круги. – Перестань меня подкалывать.

– Подкалывать? Я просто поздоровалась и сказала, что давно тебя не видела. Это ты сразу завелась, как будто у тебя сосновая шишка в жопе!

– Я устала. И это никакое не вранье. Рафи плохо спал ночью, и у меня голова чугунная. Мне не хватает воздуха. Хочется увидеть что-нибудь новенькое, что-нибудь кроме стены в спальне, гостиной или кухне.

Мы обе на секунду перевели взгляд наверх и увидели, как к остановке у подножия холма опускается фуникулер.

– Ну что ж, если хочется увидеть что-нибудь новенькое, лучшего просто не придумаешь! Прокатимся?

Она фыркнула.

– Нет. Высота – не мое.

– Раф тоже будет бояться высоты, если ты не одолеешь свой страх. Однажды, когда мне было четыре, я увидела, как мама вскочила на стул, спасаясь от паука. С тех пор и я не выношу пауков.

Она потерла лоб.

– Я не хочу, чтобы он это от меня унаследовал.

– Ну вот, значит, вперед!

Мы заплатили, и Марни едва не развернулась и не ушла, когда выяснилось, что коляска не проходит через турникет. К счастью, мужчина в билетном окошечке сказал, что присмотрит за коляской до нашего возвращения.

– Проблема решена, – сказала я.

– А если пойдет дождь, это не опасно? – спросила она, пока я помогала ей со слингом.

– О, совершенно безопасно, – заверил нас продавец билетов. – Тут даже в викторианскую эпоху все ездили взад-вперед в любую погоду!

Марни слабо улыбнулась, и мы устроились лицом друг к другу на скамейках зеленого вагончика. Деревянные стены были сплошь исписаны и изрисованы – ничего супероригинального, обычная мазня в виде сердечек, членов и надписей типа «Я люблю Миндж». У меня под сиденьем обнаружился сплющенный пакетик из-под сока и коричневый яблочный огрызок, которым провонял весь вагончик, несмотря на открытое окно.

Марни долго отказывалась выглянуть наружу. Сидела, закусив губу, трясла коленкой, гладила Рафа по голове и не издавала ни звука.

Зазвенел колокол, она заметно напряглась и сжала ребенка еще крепче. Он завопил, и она сунула ему в пасть костяшку своего мизинца. Вагончик заскрежетал и, двинувшись с места, мягко понес нас вверх по склону.

– Господи боже мой господи боже мой господи.

– Так что все-таки происходит? – спросила я, укладывая ноги к ней на скамейку.

Она покачала головой: глаза закрыты, ладони упираются в противоположные стены.

– Ты не отвечаешь на сообщения, игнорируешь мои звонки…

– Я не игнорирую.

В окно хлынул запах влажного камня и дождя, и я вдохнула его полной грудью.

– Тогда почему ты мне не отвечаешь?

Она встала и тут же села обратно, потому что вагончик тряхнуло.

– Зачем ты меня сюда затащила? Я не хочу. Пускай они остановят эту штуку.

– Так что же, в Кардифф в субботу ты не поедешь?

– Что? – Она открыла глаза.

– Автобусная поездка со ЖМОБЕТ. Помнишь? По магазинам и на спектакль? С ночевкой?

– А, нет-нет-нет, нет, я не смогу. – Вагончик тряхнуло, и она взвизгнула, по-прежнему держась за стены. – Скоро уже?

– Нет, мы только отъехали.

– Мне не нравится. Я должна выйти.

– Почему ты не предупредила меня насчет Кардиффа? Почему оставила в подвешенном состоянии?

– Пожалуйста, не говори про подвешенное состояние, – еле слышно выдохнула она. – Я же говорю, я сейчас очень занята, и ни на что не хватает времени. К тому же с телефоном какие-то глюки…

– А, то есть вранье еще не окончено, да? Я-то думала, что теперь будет только правда.

Она посмотрела мне в лицо, хватая ртом воздух. На лбу выступили блестящие капли пота. Раф по-прежнему вопил, и она снова сунула ему палец.

– Ладно, – выдохнула она. – Я скажу тебе правду. С тобой рядом я слишком счастлива. А счастье – это мне вредно.