Я все заранее спланировала. Наверняка никто не знает, куда он едет. Камер ни там, где он будет садиться в поезд, ни там, где будет выходить, нет. Небольшая добавочка в напиток, когда приедет. И – пам-пам! – он мой, и только мой.

Кочана капусты не было слышно до тех пор, пока я не принялась выкапывать «Сабатье» из клумбы рядом с той, где лежит Эй Джей.

Эй, а ну стой. Так нельзя. Не смей тащить сюда этого мужчину!

– Это всего лишь секс. Ничего больше.

Ты собираешься его убить. И поэтому выкапываешь ножи. Нет, мамочка, нет, нет, нет, нет.

– Это не такая уж невинная жертва, он извращенец. Мужику шестьдесят один год, а он наряжается младенцем, любит, чтобы его укачивали, играли с ним, кормили его грудью. Носит взрослые подгузники и пьет из сделанного на заказ поильничка с его именем. Ты не находишь все это немножечко мерзким?

Он никому не причиняет зла. У людей бывают странности. У тебя у самой, если ты забыла, странностей выше крыши.

– Я хочу сегодня повеселиться – и повеселюсь!

Я сунула грязные лезвия под кран в кухне, чтобы смыть с них землю. Потом выложила на сухое бумажное полотенце на разделочной поверхности и смахнула со стали капельки воды. «Хочешь быть моим любовником – полюби моих друзей»[662], – радостно пропела я, прижимая к щеке самый большой нож и будто ощущая кожей чье-то ласковое прикосновение.

Ты этого не сделаешь.

– Тебе меня не остановить.

Я рылась в ящиках в поисках мотка веревки, где-то я его тут видела.

Хочешь, чтобы я устроила кровотечение и вывалилась из тебя? Хочешь меня потерять?

Она принялась пинаться, на этот раз лягушки в животе были уже довольно здоровенные. Я опустилась на кухонный табурет.

– Ты уже крупнее, и риск выкидыша невелик. Сердце у тебя становится сильнее с каждым днем. К тому же я не собираюсь делать это на людях – он приедет прямо сюда. Безопасно, бесшумно. Я могу хоть всю ночь с ним развлекаться, если захочу, и никто меня не остановит.

Нет, ты этого не сделаешь. Не будешь опять рисковать моей жизнью.

Я загремела предметами в ящике.

– Ты ГОВОРИЛА, что если не на людях, то можно!

Ты боишься.

– Ты не дала мне убить того парня в Йорке, потому что испугалась, что кто-нибудь увидит. Ты не даешь мне пойти и убить Сандру Хаггинс, хотя мне уже известны все ее расклады и я придумала, как заманить ее сюда.

Очень-очень боишься.

– И, хотя я приложила массу усилий, чтобы добыть себе этого типа и сделать так, чтобы он никому не растрепал, куда собирается, ты ВСЕ РАВНО мне не разрешаешь.

Ты боишься отдавать меня Клавдии. Боишься того, как сильно меня полюбишь.

– НЕТ, НЕ БОЮСЬ, Я ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ БОЮСЬ!

А вот и боишься. Ты не хочешь меня отдавать. Ты скорее убьешь меня, чем отпустишь в этот темный-темный мир.

И тут я взорвалась.

Все вокруг, что не было прибито к стене, взлетело в воздух. Тарелки, стаканы, кастрюли, банки, пачки, фруктовая миска, фрукты, дуршлаги, ложки, лопатки, Сильванианы и жареная картошка, которую я только что купила. Я села обратно на табурет и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, глядя на то, как сияют в лучах света жирные пятна на дверцах шкафов и как продолжают побрякивать в раковине осколки фарфора.

Но я еще не закончила.

Я схватила ножи. Шагнула в гостиную и принялась вонзать их во все мягкое, что попадалось на глаза, – ковры, занавески, спинки стульев. Тык тык тык тык тык тык тык тык тык тык, еще и еще и еще и еще и еще и еще, пока наконец не рухнула, едва дыша, на пол на середине ковра в окружении перьев и белых обрывков мебельной набивки, как ребенок в снегу.

Живот стал будто каменный.

Ну что, полегчало?

– ОТВАЛИ!

Телефон опять звякнул.

Если ты его не отошлешь, я обмотаю пуповину вокруг горла. Это мое последнее предупреждение.

ЗАБЛОКИРОВАН.

Я швырнула телефон на диван.

Вот и хорошо. Видишь, мамочка, ты теперь героиня. Только что спасла человека от смерти.

– ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ.

Ты этого на самом-то деле не хочешь.

– Нет, я этого хочу! До тебя жизнь была лучше. Из-за тебя я перестала делать ВСЕ, что мне нравится. Из-за тебя у меня в теле происходят такие перемены, которых я не могла себе даже вообразить: ты запорола мне сиськи, из-за тебя у меня посинело влагалище, волосы теперь вечно жирные, жопа вообще треснула. Я выписала и выблевала уже половину собственного веса, но при этом каждый день мне становятся малы все новые и новые вещи, которые раньше на меня замечательно налезали, а ноги у меня теперь такие, что, кроме кроксов, на них вообще ничего не натянешь. Я ненавижу Эй Джея за то, что он тебя туда затолкал. Ненавижу его.

Ты не можешь ненавидеть моего папочку.

– Еще как могу! Я его ненавижу. И очень рада, что оторвала ему голову. Слышишь, маленькая дрянь?! Как же меня бесит, что ты у меня внутри и я даже не могу вырезать тебя оттуда!

Если бы не отражение в экране телевизора, где я увидела себя саму с ножом в руке, может, я бы так и не унялась. Нож был занесен прямо над животом. Я отшвырнула его подальше, и он исчез в сугробах пуха из диванной обивки. Я попыталась подняться, но голова закружилась, и пришлось сесть обратно.

– Что-то я больше на фиг не вывожу.

Тише, тише, смотри, чтобы слизистая пробка не выпала.

– ПЕРЕСТАНЬ. СО МНОЙ. РАЗГОВАРИВАТЬ!

И тут я заметила кровь. Я порезалась. Я не понимала, откуда она течет, но все руки были в крови. Я вышла в прихожую и посмотрелась в зеркало.

Живот. Кровь шла из моего выпирающего пуза.

Оказывается, я полоснула себя ножом, несильно, неглубоко, но нож был такой острый и такой длинный, что разрезал и футболку, и кожу. Я смотрела, как одинокая струйка огибает выступ живота идеальной красной дугой.

– Вы не очень хорошо уживаетесь с другими. Вам нужно, чтобы у вас… никого не было.

– Но ведь я не буду одна, правда? У меня же будет ребенок.

– Нет.

– Что значит «нет»? Что с моим ребенком? Он в опасности? Вы сказали, что я останусь одна. Пожалуйста, мне очень нужно знать.

– Я увидела ребенка… Он был в крови.

– Пожалуйста, скажи, что вот это она и увидела в своем хрустальном шаре перед тем, как я пробила ей башку. Прошу тебя, скажи, что это все. Будет только вот эта кровь – и все.

Не знаю, сколько времени я стояла в прихожей перед зеркалом, промакивая порез на животе салфетками, когда за спиной у меня кто-то громко постучался во входную дверь. Я замерла и с грохочущим сердцем опустилась на пол.

– Только не полиция, только не полиция, только не полиция…

ТУК ТУК ТУК.

– Есть кто-нибудь? – мужской голос.

Я подождала. В дверь стукнули еще два раза. Стучавший откашлялся. И наконец двинулся вокруг дома к черному ходу. Я услышала шаги на садовой дорожке. Скрипнула калитка.

Я заперла заднюю дверь? А яму прикрыла, когда вырыла ножи? Не помню. Я задыхаюсь.

У черного хода опять прокашлялись и постучались в заднее окно. И тут я услышала свое имя. И окончательно перестала дышать.