– Насколько я знаю, без изменений. Я здесь для другого. Хочу заключить сделку. Я знаю, ты записал то, что вычеркнул из письма моей матери. Знаю, ты записываешь все, что вымарываешь. Уж такой ты человек. Гораздо смышленее, чем о тебе думали твои учителя.

Он одаривает меня ухмылкой:

– Ты все правильно поняла. Я умен, но у меня не было случая это доказать. – Он допивает пиво, постучав по донышку, чтобы вытекла последняя капля. – А что касается сделки, ты можешь предложить мне только одно.

– Я не могу спасти твою сестру. И даже обещать не стану.

– Ты могла бы ее навестить, – принимается он меня упрашивать. – Намазать ей лоб каким-нибудь чудесным маслом. Сказать моей матери, что после этой жизни есть другая. Ты же в это веришь? И ты можешь носить этот браслет на случай, вдруг что-то придет из потустороннего мира.

– Я действительно в это верю. И я не собираюсь снимать браслет.

– А ты различаешь лицо Шелби? В своих видениях?

Я колеблюсь, прежде чем ответить. Есть грань, которую я не переступлю. Я не стану лгать насчет Шелби. Уязвимость Брандо переполняет эту чертову комнату.

И это еще больнее, чем раньше. Занимает ли Шелби десять процентов его души? Пятьдесят? Девяносто? Неужели она единственное, что мешает аду принять его полностью?

Я вижу ее лицо. Оно всплыло в поиске по ее имени – фотография, которую использовали в прошлом месяце для сбора средств на оплату больничных счетов. Было еще не поздно сделать пожертвование, я и сделала. Много.

– Она похожа на тебя, – говорю я. – Только гораздо, гораздо чище.

– Верно. – На его лице написано воодушевление. – Поэтому я и побрил голову. Не для того, чтобы запугивать заключенных, как все думают. А чтобы мы с Шелби были еще больше похожи. Понимаешь, она правда меня любит. А это непросто.

Он подходит к холодильнику и открывает его. Там лежит пачка денег, есть полка для золотых цепей, еще два пистолета.

Брандо достает из-под купюр пластиковый пакет, вытягивает из пакета записную книжку и кладет на карточный столик. Он перелистывает страницы, прежде чем начать писать, перенося какую-то информацию на оборотную сторону старого почтового конверта.

У двери он дает мне сложенный пополам конверт и мои патроны.

Я протягиваю ему триста долларов, хотя он и не просил.

Я была готова дать гораздо больше.

Я разворачиваю конверт только через четыре мили. Подъезжаю к заправке, где бесконечные ряды ламп горят над пустыми колонками. В пять утра небо начинает светлеть, но не настолько, чтобы сердце перестало колотиться.

Вот-вот я узнаю имя того, кто похитил Лиззи Соломон. Моя мать все еще говорит со мной.

Я разглаживаю конверт, дважды перечитываю.

Брандо написал полное имя сестры, их матери, номер палаты, пароль, который нужно сообщить медсестре, время. Послезавтра в одиннадцать.

Под этим он нацарапал: «Ты же не думала, что все будет просто?»

– Ты в программе.

– Что?

Меня разбудил телефонный звонок. На этот раз – Жуа. Я растянулась на маминой кровати, куда рухнула после поездки к Брандо. Смотрю на часы. Пять часов назад.

– Ты в программе его еженедельного радиошоу, – нетерпеливо повторяет Жуа. – Бубба Ганз хочет в последний раз прокатиться с Лиззи и дать пинка под твою астрономическую задницу. Это прямая цитата.

– Что именно ты ему сказала?

– Только то, что просила ты. Анонимный абонент назовет имя похитителя в прямом эфире. Я сказала, что чем меньше он будет знать, тем лучше.

– И он купился?

– После того, как я прокрутила ему запись анонимного звонка на горячую линию. Я заплатила Артуру, бездомному, который околачивается рядом с моим кафе, чтобы он сделал этот звонок. Бубба Ганз заявил, что ценил меня недостаточно. Что скучал по мне. Мы с ним как семейная пара в ситуации домашнего насилия.

– Зря я тебя попросила. А что, если он следит за тобой? Если кто-то подслушал, как ты делаешь запись?

Что, если он догадался, кто ты такая? И теперь думает, что ему нечего терять, а похоже, он всегда так думает?

– Послушай, Жуа, – говорю я с нажимом. – Я не знаю имени похитителя. Моя цель – заставить его совершить ошибку и выдать себя. Тебе придется покинуть офис, как только начнется шоу.

– В четыре. Мой промо-твит уже набрал десять тысяч двенадцать лайков. Уже десять тысяч тринадцать. Десять тысяч четырнадцать. Пока я говорю, количество просмотров увеличивается. Набери номер без десяти четыре. Ты будешь первой дозвонившейся.

Меня не покидает тревожная мысль, которую мы с Жуа и Элис усердно гнали от себя последнее время. Что, если похищение организовали их собственные родители? Если в дело Лиззи вовлечены только члены ее семьи?

На этот раз Жуа отключается первой.

Я не могу дозвониться в тюрьму битых два часа. К тому времени моя ярость и разочарование в Никки доходят до предела.

Жуа отправила тридцать два твита с сообщением, что в сегодняшнем шоу Буббы Ганза будет раскрыта личность похитителя Лиззи Соломон. В последний раз, когда я просматривала ленту, количество ретвитов составляло шестьдесят тысяч четыреста восемьдесят два. Си-эн-эн и «Фокс» подхватили новость. Я чувствую себя капитаном корабля самоубийц, который несется прямо на айсберг.

Я не здороваюсь, когда Никки отвечает на звонок, потому что это пустая трата времени, а Никки долго тратила мое время впустую.

– Почему ты не сказал мне, что твой муж Маркус – не настоящий отец Лиззи? – налетаю на нее я.

– Черт возьми, о чем ты говоришь?

– Прекрати мне врать. Просто. Прекрати. Врать.

– Ты должна проявлять ко мне хоть немного уважения. Я всю свою карьеру доказывала, что заключенные тоже люди.

Я делаю глубокий вдох. Что-то я сомневаюсь.

– Хорошо. Со всем уважением я спрашиваю тебя, почему, черт подери, ты не сказала мне, что трахалась с Буббой Ганзом, а через девять месяцев ни с того ни с сего на свет появилась Лиззи?

– Я совершила большую ошибку, когда с тобой связалась. Ты такая же, как все они, выдумываешь причины, почему я должна помереть в этой тюряге.

Верится с трудом, но, похоже, Никки искренне оскорблена.

– Значит, ты уверена, что Лиззи – дочь Маркуса. Твоего мужа.

Мой тон едва ли смягчился.

– У тебя плохо со слухом?

– Бубба Ганз никогда тебя не насиловал, не был донором спермы, и ты никогда с ним не спала?

Молчание.

– Этого я не говорила.

– Какая именно часть моего утверждения ложная?

– Послушай, однажды, в память о старых временах, мы переспали. Мы с Бобом – для меня он был Бобом – время от времени встречались в колледже, а потом оказались здесь, два аутсайдера. Похоже, наша встреча была предрешена. Я была в суде по делу. Он свидетельствовал на процессе. Какая-то ресторанная сеть, где готовят сома, подала иск в причинении ущерба из-за его заявления, что если люди будут есть сомов-геев, то сами станут геями. Мы пообедали, затем последовало продолжение. Я точно помню, что он был в презервативе. И он хотел, чтобы я видела, что он носит большой калибр, и чтобы не проговорилась, что он учился в университете Южной Калифорнии.

Я чувствую, как моя уверенность начинает сдуваться. Потому что такого не придумаешь.

– Я позвонила ему несколько месяцев назад. – Она запинается. – Попросила по старой дружбе заняться моим делом и доказать мою невиновность.

Не знаю, чему я удивляюсь.

– И как прошло?

– Не очень. Он сказал, что, возможно, займется моим делом, если решит, что я невиновна. Я ответила, что, возможно, займусь тем, что расскажу всему свету, что он мошенник, когда смогу. Он говорил такие вещи… я не хочу этого повторять. Скажем так, что, если я открою рот, он сделает из меня детоубийцу номер один, которую будут иметь все, кому не лень.

– И тогда он поднял тему Лиззи в своей программе?

– Я знала, что он старается не ради меня.