– Значит, ты его видела? – спросила я у няни. – В коридоре. Кто это был?

– Может, не стоит сейчас об этом? – попросил Сайлас.

– Да. Пожалуйста, прекратите ее допрашивать, – поддакнул полицейский.

– Не видела, – ответила мне Прити. – Ничего не видела. Почти ничего. Тень. Точно не знаю. – Ее голос звучал отстраненно и ровно, как у человека, который разговаривает во сне. Это шок, подумала я. Так, наверное, звучит шок.

– А потом она позвонила мне, – сказал Сайлас. – Так было, Прити? Я успел сюда раньше службы спасения. Чужак к тому моменту уже давно сбежал.

Чужак. И тут вдруг что-то произошло, меня внезапно накрыло неким осознанием: чувство было, словно подо мной провалился пол, словно все кости пропали из тела, словно чудище дохнуло мне в лицо горячим, пахнущим кровью смрадом. Он. Чужак мог быть он. Мой убийца. Меня осенила еще более жуткая мысль.

– Он убежал по коридору, – повторила я. – Так ты сказала?

Прити едва слышно буркнула «да».

– Значит, он был в комнате Новы.

– Мы этого не знаем, – сказал Сайлас.

– Что он там с ней делал?

Сайлас на миг переменился в лице.

– Это… Нет. Малышка цела. Сама погляди.

– Детей крадут, – сказала я.

– Народ, – снова встрял полицейский.

И в этот самый миг Прити добавила:

– Я не думаю, что она собиралась украсть Нову.

Я не сразу поняла, что именно сказала няня. Я повернулась к Прити, а та вновь уткнулась в дерево.

– Она? – переспросила я.

– Лу. – Сайлас положил руку мне на плечо.

– Прити сказала «она», – объяснила я ему. – Ты сказала «она». – Я посмотрела на няню. – Значит, ты видела женщину? Кто бежал по коридору – это была женщина?

– Я не… Я точно не… – залопотала Прити.

– Давайте-ка притормозим, – перебил ее Сайлас.

– Эта женщина была на меня похожа?

Прити уставилась на меня – без очков ее глаза выглядели совсем юными и беззащитными. Она снова закивала.

– Да, – в конце концов сказала няня. – Кажется, это была женщина. – Она повернулась к полицейскому. – Это была женщина.

Будь у меня свободны руки, я бы зажала себе рот, но, поскольку Нова все еще сидела у меня на боку, я просто уткнулась лицом ей в макушку.

– Лу? – Я ощутила прикосновение Сайласа. – Что происходит?

Я подняла голову и обнаружила, что и он, и все вокруг пристально, с тревогой смотрят на меня.

– Чужак, – объяснила я. – Мне известно, кто это.

Вечером, когда экстренные службы разъехались, я обошла все комнаты, весь свой дом. Это была Ферн – это она каких-то несколько часов назад промчалась по этим самым комнатам: по коридору в спальню, откуда вылезла в окно. Полицейские терпеливо выслушали мой рассказ о недавно пропавшей подруге, о том, что она знала, в какое время я уеду на собрание группы поддержки, которую посещали мы обе, и что сама она на этом собрании отсутствовала. Было видно: они мне не верят, понятно по выражению их лиц, по косым взглядам, которыми они обменялись. Неверие не было чем-то новым, с подобным я уже сталкивалась. Возможно, полицейские поверили бы мне, если бы я смогла объяснить, зачем Ферн понадобилось проникать в мой дом, сказать, ради чего она это затеяла, назвать предмет, за которым она сюда явилась.

Но я не могла раскрыть, что именно Ферн отсюда вынесла. Я и сама не понимала, как она узнала, где спрятан этот предмет. После того как все ушли, я открыла шкаф. На дне было пусто. Моя зеленая холщовая сумка исчезла.

Я застыла перед шкафом с ребенком на руках. Сумки нет. Ферн была здесь. Стояла на этом самом месте. Я посмотрела на Нову, она посмотрела на меня. И потянулась ручкой к моему плечу, куда когда-то ниспадали длинные волосы.

– Нова, – сказала я и легонько подкинула ее на руках. – Нова, Нова.

И тут маленький человечек у меня на руках тонко отозвался. Моя грудная клетка раскрылась от удивления и восторга, расцвела от любви, и я испугалась, что она вот-вот действительно разойдется по швам и больше ее клеткой не назовешь.

Я повторила имя Новы, и она опять отреагировала.

Я чуть не позвала Сайласа, но все же передумала. Мне хотелось приберечь этот момент для себя, для этого вечера, для этой минуты. Завтра я расскажу ему, что малышка научилась откликаться на свое имя.

Мне всегда хорошо удавалось оставаться на месте. У меня к этому настоящий дар.

Я досматриваю титры фильмов до самого конца,< включая списки всяких художников по гриму и рабочих-постановщиков. Будь я на их месте, мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь увидел мое имя.

Я всегда ухожу из гостей последней. Более того, друзья и приятели знают, что я всегда помогу с посудой, вытру помытые тарелки, спрошу, куда ставить бокалы. Я вожусь с хозяйской собакой, чешу ей уши, пока она не устанет от меня и не уйдет на подстилку.

Я всегда была такой. В детстве предпочитала сидеть дома. Не могла оставаться на ночевки у подруг. Плакала навзрыд, пока кто-нибудь из отцов не приходил за мной – сонный, старающийся не злиться, в пальто, накинутом поверх пижамы.

Ребенок, который плачет, не желая ночевать в гостях, – не такая уж редкость. Но я плакала не оттого, что в доме подружки пахнет иначе или мне не спится в чужой кровати. Я плакала, поскольку верила, что родители меня забудут, что после ночи разлуки их любовь угаснет, истончится. Представляла, как вернусь домой на следующий день, а они удивленно переглянутся и спросят друг друга: «Кто это к нам пришел?»

– Иногда я просто сижу здесь и смотрю на других, – сказала мне Язмин, – когда у меня нет настроения, ну, знаешь, на активные действия.

Под «здесь» подразумевалось крыльцо многоквартирного здания где-то во вселенной «Раннего вечера». Крыльцо, нет, скорее спуск в цоколь – узкий проход – был втиснут между двумя жилыми отсеками и казался еще уже из-за двух каменных колонн по бокам. Я бы сочла такое место безвыходной ловушкой, но Яз сказала, что использует его как укрытие. Она села на пол позади одной из колонн и скрестила ноги. Я села напротив нее возле другой колонны.

Здесь Яз не была самой собой. Она выглядела как Анджела – впрочем, так же выглядела и я. Нас было не отличить друг от друга: глубокие декольте, хвосты на затылках. Возможно, этот аватар был призван пробуждать ощущение собственной крутизны, но на меня он подобного эффекта не оказывал. Я чувствовала себя незначительной, как тонкий слой краски на стене здания, как чья-то не оформившаяся до конца идея героини боевика, как карандашный набросок, который легко стереть.

– Неплохо они тут все детализировали, – отметила я и провела пальцем по плитке с узором в виде листьев клевера, покрывающей ступени, на которых мы сидели.

– Да, набрали программистов. Ты дождись, пока тебя убьют. Они отрисовали все вплоть до костей. – Яз провела ногтем по тонкому предплечью Анджелы, словно желая проиллюстрировать свои слова, но на руке следа от ногтя не осталось. – И погляди на это. – Она придвинулась ко мне и дотронулась до своей мочки – на той виднелся ряд крошечных проколов.

– Ого. Пирсинг.

– Идея Анджелы. Говорит, это для правдоподобности.

– Поразительно, что она за это так радеет.

Яз искоса посмотрела на меня.

– Она радеет за монетизацию. В настройках можно серьги-кольца купить. – Яз снова прикоснулась к мочке. – Но никто их не покупает, потому что Эдварды просто ловят тебя за них и выдергивают из ушей.

– Дай угадаю: на шее остаются следы засохшей крови?

– О да. – Яз прыснула. И, немного помолчав, добавила: – Анджела – удобный объект для насмешек. Ее поведение не соответствует внешности.

Я заерзала – внутри зашевелились стыд и желание оправдаться.

– А ведь сейчас все мы выглядим как она, – добавила я смешливо.

По улице мимо нашего убежища шли другие Анджелы, куда-то спеша и нервно поглядывая по сторонам. Изредка пробегал какой-нибудь Эдвард с ножом наголо. Что это за развлечение такое? Как можно было превратить это в игру? Кто добровольно заходит сюда, чтобы убивать или погибать от руки убийцы? Чтобы нападать или убегать? Вообще-то я. Я сюда захожу.