– Хотела попросить тебя прислать за мной машину, чтобы вернуться в Тонтон.

Ответ был дан незамедлительно. Джейн показалось, он звучит правдиво, но содержит лишь часть правды. Констанция была сейчас похожа на человека, готового немедленно сорваться с места и бежать.

– Это все, чего ты хотела? Ты ведь понимаешь, что я имею в виду?

– Нет, я не понимаю, что ты имеешь в виду!

– Неужели?

Оттолкнувшись руками от бортиков раковины, Констанция встала прямо. Она как будто удивилась, поняв, что пальцы свело судорогой оттого, что она долго их сжимала. Затем плотнее закуталась в пальто.

– Какое жуткое место, – заметила она с хладнокровием манекена, демонстрирующего одежду, и примерно с такой же неторопливостью. – Совершенно не понимаю, почему ты захотела остаться здесь, чтобы поговорить. Вместо того, чтобы пойти куда-то еще. Лично я ухожу. – В ее голосе прозвучало тревожное предчувствие. – Ты же не станешь меня удерживать?

– Нет, я не стану тебя удерживать. Но, Конни…

Ответа она не получила. Констанция прошла мимо нее, открыла дверь и вышла через прихожую на призрачную улицу.

Немного поколебавшись, Джейн подхватила свою сумочку и последовала за ней. Она увидела Констанцию в самой высокой точке гравийной дороги, где она стояла, как будто сознательно не замечая никого вокруг, а лишь прикидывая, куда бы ей отправиться дальше.

С вершины этого небольшого подъема тропинка уводила на открытое пространство. Спускалась мимо тщедушных деревьев, истерзанных морским ветром. В трех сотнях ярдов, частично скрытый деревьями, виднелся угол летнего дома судьи Айртона. И море отсюда было видно: тусклая голубоватая завеса, испещренная искрами света в тех местах, где проглядывало солнце.

Джейн задала свой вопрос:

– Конни, это твой отец убил Тони Морелла?

Констанция заговорила, задыхаясь:

– Нет! Нет! Нет! И если даже это будут последние слова в моей жизни…

Она оцепенела. И Джейн тоже. Они обе резко повернулись, две фигурки на продуваемом ветром холме, и поглядели через поле в сторону дома судьи. Один и тот же вопрос возник у обеих. С той стороны, донесенный ветром, приглушенный, но безобразно отчетливый, прозвучал выстрел.

Минут за двадцать или за полчаса до этого момента судья Айртон смотрел, как его дочь выходит через калитку. Смотрел, как она бесцельно вышагивает вдоль шоссе. Затем он развернулся к троим своим гостям.

– И чему же, джентльмены, – вопросил он, – я обязан неожиданной честью видеть вас у себя?

Этим утром он был одет, как для выхода в свет. Его темный пиджак, полосатые брюки, стоячий воротничок и серый галстук выглядели безукоризненно. Они придавали ему – это впечатление трудно описать – какой-то встревоженный вид, который не могла скрыть даже его привычная брюзгливая манера, пробивавшаяся сквозь терпеливую, холодную вежливость.

Доктор Фелл сидел на диване, Фредерик Барлоу – на подлокотнике дивана. Инспектор Грэм занял одно из мягких кресел, положив свой блокнот на шахматный столик.

– Я по-прежнему считаю, сэр, – медленно проговорил Грэм, – что лучше было бы позволить мисс Айртон остаться, как она сама хотела. Боюсь, нам все равно придется ее вернуть.

Даже если это и был один из его обычных выпадов, лицо Грэма не предвещало ничего хорошего.

– Ее всегда можно позвать прямо отсюда, если вам нужно. Но я между тем жду. Чему же я обязан честью видеть вас?

– Хорошо, сэр, – произнес Грэм, довольно нервно вздернув плечи и прокашлявшись разок-другой, прежде чем продолжить, – суть в чем. Сегодня рано утром я был на совещании с моим шефом и с начальником полиции графства. Мы прошлись по всему этому делу. Сказать по правде, оно нам не нравится. В общем, мое начальство не видит смысла, как не вижу и я, откладывать и дальше.

– Откладывать дальше что?

– Арест, – ответил Грэм.

Судья Айртон закрыл и запер на задвижку французское окно, отчего в комнате стало еще темнее.

Он вернулся к своему привычному креслу, сел и закинул ногу на ногу.

– Продолжайте, – предложил он.

Грэм мрачно задумался.

– Видите ли, сэр, дело обстоит так. С самого начала я зашел в тупик. Я открыто в этом признаюсь. Возможно, я двигался по верному пути, однако не заметил многого из того, что все время лежало у меня прямо перед носом, пока доктор Фелл не указал мне.

Аляповатое кресло под судьей было обито какой-то грубой тканью. Они услышали, как ногти судьи Айртона скребут по подлокотникам, когда он принялся сжимать и разжимать пальцы.

– Вот как. – Он бросил взгляд на доктора Фелла. – Значит, это вашей… э… напряженной умственной работе, сэр, мы обязаны тем, что мы, как нам кажется, успели установить?

– Нет! – твердо ответил доктор Фелл. Его зычный голос загромыхал в сумраке, и он понизил его: – Я лишь смог, по счастливой случайности, продемонстрировать, как было совершено это убийство. За все остальное я не несу никакой ответственности.

– Как было совершено убийство? – повторил судья Айртон в искреннем изумлении. – Разве хоть раз возникали сомнения, как именно оно было совершено?

– Дорогой мой сэр, – произнес доктор Фелл, – у меня в голове не было ни малейших сомнений ни по одному другому пункту, кроме этого. С вашего позволения, мы вам объясним.

– Прошу прощения, я позабыл о гостеприимстве, – заметил судья после паузы. – Не желаете ли что-нибудь выпить, джентльмены?

– Я не буду, спасибо, – отказался Грэм.

– Нет, спасибо, – сказал доктор Фелл.

– Я бы выпил глоточек, – признался Фред Барлоу.

Судья Айртон подошел к серванту. Он налил для своего гостя виски с содовой, а себе плеснул немного бренди из старой приземистой бутылки. Он держал большой стеклянный бокал так любовно, словно в нем содержалось жидкое золото, впрочем, в некотором смысле так и было. Обрезав и закурив сигару, он вернулся на свое место. Сел, согревая бокал, мягко покачивая его содержимое по кругу, пока солнце разгоралось и тускнело за окнами, затем сдержанно поглядел на своих гостей:

– Так я жду.

– Сложность этого дела, – произнес доктор Фелл, – заключалась в том, что с самого начала, похоже, никто не замечал одного важного момента. Мы видели его. Он привлекал наше внимание. Однако по какой-то любопытной причине никто, кажется, не сознавал его значения. Я имею в виду следующий факт. Вокруг пулевого отверстия в голове Морелла не было следов пороха.

Судья Айртон нахмурился:

– И что же?

– Я повторяю, – настойчиво проговорил доктор Фелл. – Не было следов порохового ожога. Мне вряд ли нужно вам объяснять, что это значит. Это значит, что револьвер при выстреле никто не держал у головы Морелла. Напротив, оружие должно было находиться по меньшей мере в пяти-шести дюймах от него, а вероятнее всего, на еще большем расстоянии. У нас нет способа установить точно.

Он засопел, сделав могучий вдох.

– Теперь понаблюдаем, что это нам дает. Как нам известно, выстрел раздался в тот же миг, когда Морелл произнес свое последнее слово: «Помогите!» – телефонистке на коммутаторе. Но как человек говорит по телефону? Он говорит, почти вплотную прижимая губы к трубке.

Пуля, убившая Морелла, была выпущена сзади. Она вошла в затылок над правым ухом. Оружие должно было находиться на некотором расстоянии.

Разве можно винить меня за то, что я был ошеломлен, обнаружив на внутренней части микрофона в трубке – на внутренней – отчетливые следы пороха? Можно ли винить меня за то, что я был ошеломлен, когда выстрел, произведенный с некоторого расстояния сзади – причем между пулей и телефонной трубкой находилась голова Морелла, – не только оставил следы пороха на микрофоне, но и произвел удар такой силы, что внутри треснула звуковая мембрана?

Доктор Фелл сел прямо.

Он произнес негромко:

– Уверяю вас, джентльмены, это невозможно. Уверяю вас, что, когда этот самый выстрел в половине девятого прозвучал, никакой головы между дулом и телефоном не было. Уверяю вас, револьвер держали примерно в дюйме от микрофона, нацеливая чуть в сторону так, что немного пороха попало внутрь. Уверяю вас, это значит, что выстрел, услышанный в половине девятого, не мог быть тем выстрелом, который убил Энтони Морелла.