Как-то раз – мне тогда было не больше семи – Талия показала на меня и заявила:

– Ты! Да, ты! Это ты меня варикозом наградила!

– Простите? – ошарашенно пробормотала я, и все захохотали.

Я не чувствовала какой-либо особой связи с Талией; я не воспринимала ее как мать, но гордилась тем, что выросла внутри нее.

О своей биологической матери я тоже не думала, разве что иногда мне становилось интересно, как она выглядит, и я рассматривала женщин на улицах, пытаясь отыскать в ком-то из них собственные черты. Но я была так похожа на Папулю, что разглядывать лица незнакомок казалось бессмысленным. На протяжении нескольких месяцев после его смерти я подолгу смотрелась в зеркало, поскольку по-прежнему видела его в себе.

Но это все неважно. Важно то, что отцы любили меня родительской любовью, которой было вполне достаточно и в то же время слишком много. И я знала: они никогда меня не разлюбят. Даже после смерти Папули я жила с чувством, что его любовь приплюсовалась к любви Дина, что мы с Дином связаны ею, как нитками на пальцах в игре «колыбель для кошки».

И потому я не сомневалась, что Дин приютит меня, если возникнет такая необходимость.

Мать Эдварда Ранни звали Селия. И фамилия у нее была уже не Ранни, а Баум. Она вернула девичью фамилию после того, как ее сына арестовали и он признался в убийстве пяти женщин. Селии Баум было пятьдесят девять лет. Она работала координатором в управлении школьного округа Хаслетт. Успела дважды побывать замужем и развестись. Кроме Эдварда детей у нее не было.

Мы с Ферн без труда отыскали эту информацию в своих экранах, остановившись прямо посреди тротуара. Эта идея пришла Ферн благодаря матери Лорел, той женщине с голубыми волосами: мы обратимся к Селии Баум и попросим ее уговорить сына на встречу с нами.

– Глянь-ка сюда, – сказала Ферн и показала мне экран с включенным видео.

Поначалу я не узнала Селию Баум, которой на видео было всего четырнадцать лет, – ужасно серьезную девушку с блестящим лбом. У видео было непривычно плохое качество, как у всех записей до эпохи голограмм: плоская человеческая фигура быстро движется под стеклом. Юная Селия рассказывала о любимом сериале, финал которого ее разочаровал. Ее руки то и дело мелькали в кадре, она тараторила так, будто опасалась, что режиссер вот-вот крикнет «снято!».

Я смотрела на эту девушку и понимала, что испытываю к ней неприязнь. Я отмахнулась от этой мысли, едва та возникла у меня в голове, но факт оставался фактом. Я ненавидела ее, потому что Эдвард Ранни тоже был там – ну или частичка его в виде крошечного шарика в одном из ее яичников, а сама Селия была всего лишь девчонкой, которая даже не догадывалась, что с ней случится, и пусть ее вины в этом не было, я все равно невольно ее винила.

Винить отца Эдварда Ранни мне в голову не пришло, ведь он бросил семью, когда Эдвард был еще младенцем, просто взял и зажил своей жизнью – мужчины такое умеют и практикуют.

– Прелестно, – сказала Ферн. – Материнская любовь.

Ты с собственной матерью вообще не разговариваешь, чуть не сказала я.

– Мне пора, – сообщила я Ферн, отвернувшись от ее экрана.

– Что? Уже?

– Нужно забрать Нову. – Я зашагала в другую сторону, в груди набухала ярость.

– Это хорошая идея! – крикнула мне вслед Ферн.

– Хорошая! – оглянувшись, бросила я.

– Годный план! – гаркнула Ферн.

Я вскинула руку в знак того, что услышала ее, но оборачиваться больше не стала.

За Новой действительно нужно было заехать – тут я не солгала. Мне впервые за несколько недель предстояло показаться в яслях. Сайлас всегда отвозил и забирал Нову, потому что ясли были в квартале от его офиса. Но сегодня он написал, что на работе возникли кое-какие дела – могу ли я захватить малышку по пути домой? Я, разумеется, могла.

Здание яслей – покрытый желтой штукатуркой куб посреди облезлого газона – напоминало кусок торта на блюде. Свет внутри был приглушен, всюду на полу лежали матрасики для дневного сна. Я явилась туда посреди тихого часа. В полумраке сморщенные лица спящих детей казались старческими, чуть ли не дряхлыми. Я попыталась отыскать Нову и даже вроде бы нашла, но оказалось, что это не она, а чужой ребенок.

Ко мне, прижав палец к губам, направилась одна из нянечек. Она шагала между матрасиками, не глядя, куда ступает. Я с замиранием сердца наблюдала, как эта женщина идет по комнате, усеянной маленькими телами, но волшебным образом ее нога всегда опускалась на участки пола между подстилками. На голове у нее был седой пух, похожий на комки ворса из сушилки в прачечной. В яслях постоянно толклись студенты факультетов социальной работы и педагогики, часами отрабатывая практику под бдительным оком задерганной руководительницы, которая, как шутил Сайлас, только и делала, что строгала на кухне яблоки.

Женщина с волосами-пухом шепнула:

– Я ее принесу.

– Я за Новой, – шепотом окликнула я ее. – Я ее мать.

Женщина закивала: да-да-да.

Но как она поняла? Я была уверена, что прежде не встречалась с ней. Сплетни – вот как, догадалась я, и все внутри сжалось. Я представила, как нянечки кивают в сторону Новы и тихо бормочут: «Вот она – та, у которой мать убили. Мать никогда сюда не заходит, только папаша. Впрочем, она девочке и не мать – не настоящая мать, правда? Скорее уж мачеха, если задуматься».

Нянечка подняла Нову с пола. Увидев меня, Нова потянулась в мою сторону, и я ощутила ответную тягу, будто внутри дернули за какую-то струну. И все воображаемые шепотки умолкли. Когда я взяла Нову на руки, она тут же уткнулась заспанным личиком мне в плечо – сонные глазки, влажный ротик.

– Не дали крошке доспать, – сказала нянечка, и я натянуто улыбнулась в ответ на ее шутку, убеждая себя, что в ней вовсе не кроется недобрый намек.

– Можете и матрасик принести? – попросила я.

– О-о. – Женщина оглянулась на пустующий матрасик, который так и лежал среди спящих детей. – Вы ее забираете?

– Я ее мать, – машинально среагировала я, и глаза нянечки расширились. – Я имела в виду, что мы домой поедем, – поправилась я.

– Я… Простите… Я решила, что вы ее только на прогулку сводите.

Женщина прокралась обратно и вернулась с матрасиком. Вручив его мне, она посмотрела на Нову и сказала ей:

– Везет тебе! Сегодня с мамой домой поедешь!

Я знала, понимала, что так она пытается развеять напряжение, сгладить сказанное, но внутри все равно возникло чувство, что меня осудили, сочли невовлеченной в уход за ребенком матерью, и я принялась объясняться:

– Ее папа работает в двух шагах отсюда. Вот почему он всегда ее забирает. Но сегодня забираю я. Мама! – сказала я Нове и легонько подкинула ее. – Мама!

…

Как только Сайлас вошел в кухню, я сразу поняла: что-то не так. Нова сидела в своем высоком стульчике, я кормила ее овощным пюре из пакетика. Пакетик сулил «Стать», хотя при виде Новы, размазавшей половину пюре по лицу, это обещание казалось пустым. Сайлас чмокнул Нову в макушку, меня – в щеку, от него пахло улицей. Когда он отстранился, я заметила некое напряжение в его осанке, в поджатых губах.

– Что с тобой такое? – спросила я.

– И тебе доброго вечера, – ответил Сайлас.

– Нет. Прости. Я имела в виду: что не так?

– Хм-м-м. Дай подумать. Аллергия на моллюсков. Кривой палец на ноге. – Он тяжело опустился на стул. – Экзистенциальный ужас.

– Ты забыл про склонность уходить от ответов.

Сайлас улыбнулся мне, но не сразу, и протянул пеленку для Новы.

– Серьезно, Сай. Что-то случилось?

– Не знаю. Нет? Да? Возможно?

– Расскажешь? – спросила я, стирая пюре с личика Новы. – Или мне поугадывать?

– Я пытаюсь понять, не проще ли будет показать это тебе.

– Показать это мне?

– Коллега на работе кое-что мне показал.

– О-о-о! Мне можно посмотреть ваше офисное порно?

Сайлас не ответил, и я проговорила: