Одетта не хотела умирать. Но умерла.

Ныряю под невероятно низкую кровать. Плечо вопит от боли. Я под трейлером с пауком и крысами, глаз нестерпимо жжет.

Я таракан, что сплющивается и протискивается в щели.

Молюсь, чтобы человек в Синем доме растерялся. Не стал водить пистолетом под кроватью. Подумал, что я как-то проскользнула мимо него. При первом же шорохе в коридоре я тихонько доползаю до ванной и захлопываю дверь.

Один выстрел – ничто в трейлерном парке. На улице маленького городка, наверное, тоже. Петарда, чихнувший двигатель, мусорный бак, который с грохотом уронил на асфальт рабочий, повисший на борту мусоровоза и злящийся на свою жизнь. Если выстрела два, ты уже встаешь и подходишь к окну. Три или четыре – и ухо улавливает мерзкий трескучий призвук. Значит, пистолет. Вот тогда ты звонишь в полицию.

Этот человек не хочет, чтобы кто-нибудь вызвал полицию.

Он не станет палить наугад сквозь дверь ванной – ведь я уже в ловушке и можно просто пнуть дверь, отдернуть занавеску и сделать один точный выстрел, приглушенный утиным пухом. Таков его план. В руках он держит Одеттину белоснежную подушку.

Удар титана по кости. Почти самый ужасный звук, который я только слышала. Он рассекает воздух и отдается в позвоночнике, когда я, подкравшись сзади, врезаю Одеттиным протезом убийце по бедру. Один раз. Второй.

Я была не в ванной, кусок ты дьявольского дерьма. А в кладовке, и мне хватило времени продумать, как спастись.

Убийца тяжело оседает на пол и ударяется головой о плитку. Пистолет улетает за унитаз.

Я не в силах отвести взгляд.

Удивительно, что я победила, а Одетта и Труманелл – нет.

Удивительно, что это не мой отец.

Не Финн.

Не Расти. И не Уайатт.

Немолодой. От него пахнет потом, тленом и тем самым сладким и жутким парфюмом этого городка. Глаза закрыты, так что неясно, какого они цвета. Нога неестественно вывернута.

Если до этого он не хромал, то теперь будет.

Надеюсь, не умер.

Не хочется говорить Банни, что я убила человека с распятием на груди.

5 июня 2005 года, в воскресенье, до того как погибла Труманелл, преподобный Родни Такер произнес особенно страстную проповедь о правде и необходимости каяться в грехах.

Его жена и тринадцатилетняя дочь Мэгги сидели на своих обычных местах в первом ряду Первой баптистской церкви. Для прихожан их затылки были такой же неотъемлемой частью убранства, как и большое белое распятие над алтарем.

Одетта, двоюродная сестра Мэгги, сидела шестью рядами дальше. С балкона Уайатт не видел лица своей девушки, только ее красивые безупречные ноги, которые она то скрещивала, то выпрямляла. Его сестре Труманелл то и дело приходилось толкать его, чтобы он перестал отвлекаться, а слушал проповедь.

Для Мэгги это было просто обычное воскресное утро. Та же истеричная проповедь отца, только слова переставлены. Дьявол. Покаяние. Грех. Ад. С кафедры о Ветхом Завете вещает тот же самый человек, чье ветхое белье она вчера вечером складывала на диване.

Жена пастора слушала внимательнее обычного – не столько проповедь, сколько собственную вину и обиду, что точили ее изнутри. Ей до смерти надоело пускать в дом бродяг, которые пачкают ее постельное белье и ванну. И изображать любовь к мужу. Она осознала свою ошибку уже через десять месяцев после того, как сказала: «Да, согласна», но по-прежнему сидела здесь, кивая и говоря «Аминь».

Два дня спустя, во вторник, 7 июня 2005 года, она выбрала время, когда Мэгги не было дома, приготовила ужин: свиные отбивные с картофельным гратеном и шпинатом в сливочном соусе, вымыла посуду и поведала мужу тайну, которую держала в себе четырнадцать лет.

Преподобный Такер не сказал ни слова. Молча подошел к книжной полке и достал Библию с вырезанным внутри тайником для пистолета.

Когда он ворвался в дом Брэнсонов, Уайатт расставлял фишки на доске для скрэббла – ждал свидания. Труманелл спускалась по лестнице, особенно нарядная с чем-то золотисто-блестящим в волосах. Фрэнк Брэнсон умывался в ванной на первом этаже после тяжелого дня в поле.

Преподобный загнал всех троих в гостиную при помощи пистолета и молитв. Клялся, что Мэгги – его дочь, даже если жена утверждает, что она от Фрэнка Брэнсона. Обман. Прелюбодеяние. Геенна огненная. Преподобный Такер достиг крайней степени своего проповеднического неистовства.

Когда к дому подъехал пикап Одетты, ее дядя велел Уайатту отделаться от нее, иначе он застрелит их всех.

Все это время пистолет был направлен на Фрэнка Брэнсона. Вот только Фрэнк крепко обхватил и прижал к себе Труманелл, будто живой щит.

Едва пикап рванул с места, Уайатт принял молниеносное решение: бросился на пастора, пытаясь вырвать пистолет.

В пылу отчаянной борьбы раздался случайный выстрел. Преподобный даже не помнил, слышал ли его. Уайатт же сказал, что выстрел прозвучал как трубный глас, возвещавший конец света.

Труманелл прижала руку к груди, будто пытаясь удержать кровь. Пошатываясь, вышла из дому, зовя Одетту. Но далеко уйти не смогла. Схватилась за дверь и медленно осела на крыльцо.

Кому-то надо было скрыть все следы. Пастор позвонил брату, потому что так у них было заведено. Мальчики из Синего дома не бросали друг друга, даже когда подводил и полицейский значок, и Бог.

Уайатт горестно раскачивался на полу возле тела сестры, а полицейский и священник дожимали его морально, пока в сознании шестнадцатилетнего подростка что-то не надломилось. Это ты виноват в ее смерти. Твои отпечатки тоже на пистолете. Кому, по-твоему, поверят? Брэнсону или священнику? Брэнсону или лучшему копу города? Брэнсону или братьям из Синего дома? Мы можем тебя прикрыть или уничтожить.

Фрэнк Брэнсон наблюдал за тем, как двое мужчин обрабатывают его сына. Он прислонился к перилам крыльца, разорвал на груди рубашку и ткнул пальцем в дыру. Пуля прошла сквозь тело Труманелл и попала в него. Он истекал кровью, а может, рана была поверхностной. Притворился, что потерял сознание, а может, и правда отключился.

Отец Одетты поставил Фрэнка Брэнсона на ноги. Вырвал пистолет из рук брата.

– Сейчас я окажу вам обоим громадную услугу, – бросил он ему и Уайатту.

Уайатт смотрел, как Одеттин отец тащит его отца по двору. Как они исчезают в том самом поле, где он когда-то дул в одуванчик, как в дудочку.

Этот выстрел прозвучал гораздо тише.

Отец Одетты всю жизнь будет считать, что плата, которую Господь потребовал с него за убийство Фрэнка Брэнсона, – нога дочери.

Так сказал его младший братишка, пастор.

Я рассказываю все это репортеру монотонно и как можно бесстрастнее. Я уже выучила эту историю наизусть.

Не понимаю, почему он хочет услышать ее от меня. Мы же с ним читали одни и те же показания Уайатта, Мэгги и преподобного Такера.

Репортер говорит, мол, это для того, чтобы понять, как каждый из нас воспринимает происшедшее, и сложить объективную картину. Будто кому-то еще есть до этого дело.

Наверняка просто хочет незаметно ввернуть вопросы, на которые мой адвокат, Финн, советовал не отвечать. С чего началась моя одержимость малознакомой женщиной? Что я почувствовала, когда ударила убийцу Одетты ее протезом? И какие ощущения от того, что я разгадала тайну убийства и стала героиней этой истории, хотя ею должна была стать Одетта?

– В смысле, должна была? – огрызаюсь я, прежде чем Финн успевает меня остановить. – Она и есть героиня этой истории.

Напоминаю себе, что Расти доверяет этому репортеру. Говорит, что, если я подтвержу факты крупной газете, пусть даже в конфиденциальной беседе, городу легче будет исцелить свои раны. Он просит об этом одолжении, мол, взамен он железно выполнит то обещание насчет моего отца.