«Подлинная история Тру»: Труманелл увлекалась колдовством.

Правда: Девочки-чирлидеры гадали по руке, чтобы собрать деньги на благотворительность.

«Подлинная история Тру»: Труманелл пришла в школу со странными отметинами на шее.

Правда: В одиннадцатом классе у нее был дерматит.

«Подлинная история Тру»: Труманелл пыталась утопиться.

Правда: Однажды на вечеринке у озера она так долго плавала под водой, что половина футбольной команды бросилась в воду ее спасать. А она вынырнула и рассмеялась.

«Подлинная история Тру»: Спустя год после исчезновения Труманелл сантехник, чинивший трубу в доме Уайатта, услышал стук на чердаке. Уайатт сказал, что это белки.

Правда:????

На следующей странице – странный верлибр. Луна встает, кукуруза шепчет, пикап переворачивается, нога умирает.

Рядом – набросок надгробия с надписью: «Здесь покоится нога».

Под этим – слова, которые меня добивают.

Папа сказал, я могу сделать из своей ноги оправдание, а могу – историю.

Эта книга – ее история. Может быть, ответ, который я должна в ней найти, состоит не в том, как Одетта умерла, а как она жила. Как безумие и здравый смысл, разорванная и здоровая ткань сплетаются воедино и возникает прекрасный человек.

Долистываю до последней страницы – почти нечитаемой.

Взгляд невольно скользит вниз.

И тут ход времени резко дает сбой.

Говорят, если внезапно пробивает дрожь, значит кто-то прошел по твоей будущей могиле. Наверное, Одетта тогда содрогнулась. Предчувствовала будущее пять лет назад. Ей, наверное, показалось, будто что-то коснулось затылка, а это я перебираю страницы, сидя в кладовке.

Не сдавайся.

Это последнее, что она написала. Себе. Мне.

На кратчайший миг мы становимся единой вибрацией в этом временно́м разломе.

А затем я снова остаюсь наедине с бумажной страницей и словами Одетты.

Резко просыпаюсь и задеваю один из Одеттиных протезов. Тот падает, сбивает Бетти с моих колен, страницы разлетаются по полу.

Что-то звякнуло? Не шевелюсь, хотя каждый нерв вопит: «Вставай!» В ушах тоненький высокий звон. Бесшумно подбираю листы с пола.

Карандашный рисунок дома и сарая.

Набросок в стиле да Винчи: кость ноги.

Уже собираюсь вложить эскиз обратно в книгу, но замечаю каракули внизу страницы. Те же самые синие чернила, которыми Одетта писала в начале дневника, в семнадцать лет, через год после аварии.

Приоткрываю дверцу кладовки, чтобы впустить побольше света. Да, каракули. Чуть ли не иероглифы.

Про звук я уже не думаю.

Да Винчи писал перевернутыми буквами – зашифровывал свои потрясающие открытия. Я узнала про зеркальное письмо из документального фильма о нем, который посмотрела тысячу лет назад, не подозревая, что та временна́я точка соединится с этим мгновением.

Он выписывал по-итальянски невероятные гениальные завитушки. Одетта писала по-английски девчачьим круглым почерком, как и я.

Подношу страницу к глазам. Кажется, Одетта тоже писала задом наперед.

И вот я уже держу страницу у зеркала в ванной.

Круглый почерк Одетты. Мои ярко-зеленые глаза. Мы обе заперты в зеркале и пытаемся что-то сказать друг другу.

На этот раз звяканье железа на крыльце – не плод воображения.

Как и буквы в зеркале, волшебным образом сложившиеся в слова.

Я не хочу умирать.

Листок выскальзывает из пальцев.

Именно в этот ночной час приносят лопаты на крыльцо Синего дома.

И ни один звук не бывает безобидным.

Думай, Монтана. Обдумывай каждый шаг.

Так велел отец, когда я изо всех сил карабкалась на труднодоступную ветку дерева. Слышу эти слова так отчетливо, будто он прячется за занавеской душа.

Резко отдергиваю ее.

Ползу на четвереньках в прихожую, а в голове крутятся слова из зеркала, будто назойливый мотив.

Снаружи входная дверь заколочена досками. Отсюда в дом не попасть.

Выключаю лампу в комнате Одетты и как можно тише приоткрываю окно. Внутрь льется воздух. Розы и бархат – парфюм этого городка. Похоже на какой-то дурман. Нигде прежде я не ощущала такого аромата в воздухе.

В обычный день я бы вдохнула поглубже. Но сегодня от этого запаха жжет горло. Слова в зеркале отражают мой собственный ужас.

Я не хочу умирать.

Моя героиня, Одетта, написала это в невыносимых муках. Девушка, выводившая слова задом наперед в доме, полном секретов.

«Дом, милый дом» – вышито на подушке в гостиной. Но правду всегда следует искать на неприглядной изнанке: путаница, уродливые узлы, дорожки стежков, которые пересекаются там, где не должны, как жизненные пути моих родителей.

Прокрадываюсь к крыльцу; кусты меня скрывают, но недолго. Подтягиваюсь за перила и оказываюсь в луче света. Лопаты нет. Надписей красным лаком для ногтей тоже. Только жухлые листья, грязь и коврик, такой протертый, что надпись на нем едва угадывается.

Звяканье повторяется. Ветер колышет цепь качелей на крыльце, и она стучит в окно. Этот звук я слышала? Обхожу дом против часовой стрелки, держась вплотную к стене. На заднем дворе – голая веревка для белья, сарай. Еще один старый дуб. Заворачиваю обратно к кухне.

Дверь слегка приоткрыта.

Меня захлестывает паника.

Я закрыла дверь? Заперла? Бешено бьющееся сердце подсказывает, что да.

Мне нужно забрать свои вещи. Обязательно.

Документы с моим адресом. Адресом Банни.

Мой пистолет. Пистолет Банни.

Никогда не прощу себе, если из-за меня в ее дверь постучится ужас.

Проношусь через темную кухню – неуклюже и бешено. В спальне Одетты резко включаю верхний свет. Свет – это хорошо. Это честно.

Дверца кладовки распахнута. Я ее так оставила?

И что это лежит на подушке Одетты?

Подхожу ближе. Еще один прозрачный пакетик. Маленький. Из поваренной книги?

Нет. Я там такого не помню. Содержимого не видно из-за бурых пятен.

Надо позвонить Расти, так? Пакетик может быть уликой, которую надо сохранить.

Легкий, будто внутри морская ракушка.

Это какая-то западня?

Твержу себе: «Не надо», но все равно вываливаю содержимое на мягкую белую постель Одетты.

На меня смотрит глаз.

Ненастоящий. Не та дешевая зеленая подделка, которую тетка купила, чтобы заткнуть мне пустую глазницу. И не предыдущий протез, который отец украл из ванной трейлера, чтобы сообщить мне: он больше не заключенный оклахомской тюрьмы, а теперь я его пленница.

Искусственный глаз на кровати Одетты грязно-коричневого цвета. Я никогда его раньше не видела.

Мой отец обычно играет в такие игры. Задолго до того, как изувечить меня, он вырезал глаз у большеротого окуня и тайком положил его маме в чай. Она его чуть не проглотила. И все равно отпускала меня с ним на рыбалку, потому что ей казалось: это лучше, чем хоть раз сказать ему «нет».

Надо позвонить, пока еще могу. Один звонок. Нутром чувствую, что надо. Расти? Финну? Уайатту? Мэгги? Банни? Нащупываю телефон. Он был выключен, чтобы Расти с напарником меня не отследили, и теперь включается бесконечно долго. Экран загорается, но пальцы дрожат, и я промахиваюсь мимо всех нужных цифр. Телефон выскальзывает из руки.

Как только он касается пола, свет гаснет.

В следующее мгновение раздается выстрел.

Плечо обжигает. По коже стекает капля чего-то теплого, как сироп.

Падаю на пол. Я знаю, что подо мной пол, но одновременно это – твердая земля. Я одна, хотя мама лежит совсем рядом. Моя рука тянется к ее руке, на кольце с аметистом – моим зодиакальным талисманом, которое она подарила мне на день рождения, крошечное пятнышко крови.

Мне восемнадцать. И одновременно десять.

Эффект неожиданности – вот что убивает. Даже если ожидаешь нападения, оно все равно застанет врасплох.