Допив чай и поморщившись от излишней сладости, я смотрю в окно на закусочную. В шесть мне надо выйти на смену, но я не знаю, смогу ли. Хотя у меня нет выбора, мне отчаянно нужны наличные. На счету за электричество осталось всего два фунта, в ящике – консервированная картошка, пачка макаронных колечек и пачка заварной лапши, которые достались мне при переезде в эту квартиру по наследству. Хуже всего, что все это давно просрочено. У меня нет молока, и даже чая нет.

Джим высадил меня у дома около трех часов дня, почти полчаса назад; на улице темнеет, но я не могу позволить себе зажечь свет и буду сидеть в темноте после смены, что заканчивается в десять вечера. А после вчерашнего вторжения мне меньше всего хочется об этом думать. Живот воет от голода, и я вспоминаю вчерашнее пиршество в нашем фургоне; мне хочется быть где угодно, только не в этой серой, депрессивной квартире, в которой все время темно и холодно, как бы я ни старалась это исправить. Я подбадриваю себя мыслью о том, что Джордж позволит мне взять пакет с жареной картошкой и какими-нибудь объедками. И, если его как следует попросить, может дать фунтов десять. Мое положение настолько жалкое, что я лучше умру, чем позволю Джиму или девочкам узнать, что я живу впроголодь. Вот и вся моя жажда приключений и свободы, которая была возможна только с деньгами, полученными от Джима.

Громко вздохнув при мысли, что едва ли мое положение улучшится в ближайшее время, я уже собираюсь пожалеть себя и хорошенько проплакаться, как слышу свистящий звук, доносящийся из кухни. По коже бегут мурашки. Я иду на кухню, по размерам не больше тюремной камеры, хотя я камеру вживую никогда не видела, но увижу, если Маркус и правда вернулся, чтобы меня обличить.

Приоткрыв дверь, я заглядываю внутрь темной, без окон, кухни и понимаю, что звук исходит от стиральной машины. Я чувствую, как ее барабан вибрирует, отдаваясь по всему полу. И, хотя бояться нечего, меня не покидает страх. Чувство, что что-то должно вот-вот случиться. И вот до меня доходит. Я близко не подходила к стиральной машине с тех пор, как приехала домой. Я даже дорожную сумку еще не распаковала.

Я щелкаю выключателем на стене, но ничего не происходит, подтверждая мои опасения. Что-то не так. Если я не запускала стиральную машинку, то кто это сделал? Кроме меня, в квартире никого не было. Я приглашала Джима на чашку кофе, но он отказался. До меня дошло, что, знай он о вчерашнем взломе, ни за что не разрешил бы мне одной заходить в квартиру, и теперь мне жаль, что я ему не рассказала, но у меня есть на то веские причины, и я не могу сделать этого, как бы мне ни хотелось.

От сигнала окончания стирки я подпрыгиваю до потолка; дверца отщелкивается. Контрольная панель мигает, словно предупреждая меня о чем-то.

Сердце колотится в груди; я иду к стиральной машине, почти ожидая, что из темного угла по пути высунется рука и ухватит меня за плечо. Инстинктивно я тянусь к ящику с ножами в паре метров поодаль, и ощущение холодного металла вселяет в меня уверенность. Вооружившись, я уже не так сильно боюсь. И все же останавливаюсь, чтобы спросить себя, действительно ли я хочу знать, что кто-то был у меня в квартире и запустил стиральную машину? Это будет новая загадка. Теперь я уверена, что здесь кто-то был, и мне хочется бежать. Но я этого не делаю, ведь я должна понять, какое отношение это имеет к Маркусу. Что он пытается мне сказать?

Сжимая одной рукой нож, второй я открываю дверцу, и мне не нравится, как она качается на петлях под моими пальцами. Согнувшись перед барабаном, я чувствую запах лаванды и жасмина. Просовываю руку и тут же отшатываюсь, вытащив грязный, потертый кусок ткани, который я никогда раньше не видела.

Джим поменял замок, заметив, что теперь дверь не поддастся ни одному грабителю, но с оговоркой: «если такое вообще возможно». Надкусывая ноготь, я борюсь с желанием ему возразить, глядя, как он прибирает за собой обтесанную стружку, запчасти старой дверной ручки и ржавые, погнутые винты и кидает все это в мусорное ведро.

– Не могу поверить, что ты не сказала мне про первый взлом.

Джим на меня не смотрит и говорит осторожно, зная, что теперь, когда мы не женаты, нам не стоит друг друга отчитывать, как бы нам ни хотелось вернуться к старым привычкам.

– Я не хотела тебя волновать.

– А сейчас я по-твоему не волнуюсь? – Джим поднимает на меня глаза; он крайне озадачен и немного обескуражен. Но еще больше он раздосадован, потому что не смог помочь мне в тот раз. Его профессия – все чинить. И это касается не только работы, но и жизни окружающих его женщин. Кажется, даже меня.

– Джим, – вздыхаю я. – Я больше не твоя проблема.

Теперь я вообще ни для кого не проблема. Никто обо мне не заботится. И думать о том, что я осталась одна на свете, крайне неприятно. Подобное осознание порой заставляет даже более сильных, чем я, людей, кидаться с моста или из окна высотки.

– С каких пор? – рычит он, стирая грязные отпечатки пальцев с дверного полотна и вокруг блестящего нового замка, который все же кажется мне хлипким.

– Со времен развода. – Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему, и он отвечает мне тем же. Никто, даже я, не поспорит с тем, что Джим в высшей степени добрый человек. Хотела бы я стать такой, как он, но с тех пор, как он приехал после моего перепуганного звонка, я веду себя с ним как злобная кошка. Наверное, я именно такая. Бездомная, сердитая кошка, что пытается выбраться из неприятностей и то хочет, чтобы ее оставили в покое и дали зализать раны, то напрашивается на ласку.

Пока Джим занят тем, что умеет делать лучше всего, я оглядываю предбанник и перевожу взгляд на ярко освещенную кухню. Джим заставил Джорджа из закусочной разменять купюру на монеты и опустил пять фунтов в электрощиток. Джорджу не понравилось, что я опять пропущу смену, но как я могу работать после всего, что здесь случилось?

Мысль о том, что здесь опять кто-то был, заставляет меня содрогнуться. На этот раз все намного хуже, потому что мне явно оставили послание. И, хотя я не понимаю, что оно значит, я верю, что за этим стоит Маркус – или лучше называть его Тони?

Усталость, тревога и страх – худшая триада из возможных – наконец берет верх, и я начинаю дрожать с ног до головы. Меня тошнит. Голова внезапно начинает кружиться, и я, споткнувшись, опираюсь о стену. Слава богу, Джим успевает схватить меня до того, как я упаду, и, крепко держа под руку, ведет на кухню и усаживает на стул.

– Я думал, ты опять потеряешь сознание, – бухтит он, наливая в стакан воды и протягивая его мне. И прежде чем разразиться слезами, я делаю большой глоток.

– Мне страшно, Джим, – всхлипываю я, – и я не знаю, что делать. Понятия не имею, что все это значит. Чего Маркус от меня хочет?

– Что бы ни случилось сегодня, Линда, – морщится Джим, – Маркус тебя не обидит. Он тебя любил.

– Да неужели? – гневно возражаю я, двумя пальцами приподнимая кусок бежевой льняной ткани, держа его на расстоянии вытянутой руки, словно эта тряпка может меня укусить. Ткань все еще влажная после бережной стирки на тридцати градусах. – По-твоему, это похоже на любовь? – Я закипаю, злясь и на себя, и на Маркуса. Джим – единственный, на кого я не злюсь, но срываюсь именно на него. От старых привычек трудно избавиться. – Это та же рубашка, в которой Маркус был в ночь гибели. Та же фирма и вообще… На воротничке даже есть отпечаток помады того же цвета, что была на мне в ту ночь.

– Линда, я не знаю, что сказать. – Джим поглаживает меня по руке. Я хорошо знаю этот жест, которым он утешает женщин в трудную минуту. Он всегда был таким заботливым.

– Боже, Джим. – Я вдыхаю запах ткани. – Она постиралась, но даже сейчас пахнет Маркусом. – Я едва подавляю желание разорвать ее на куски. Рубашка призвана меня измучить, напомнить мне о том, что я могла (или не могла) столкнуть мужа в море и утопить его. Я была пьяна, и меня ослепила ревность. Кто знает, что я могла натворить? Но я не могу рассказать Джиму о своих страхах. Он перепугается и посмотрит на меня другими глазами. Как и наша дочь Эбби, он всегда следует букве закона и сводам правил. Так что не факт, что он не сдаст меня полиции.