– Когда я был маленьким, она все время держала меня дома и не позволяла играть с другими детьми. Я до десяти лет даже в ближайшем парке не был. Стоило мне чуть чихнуть, как она не пускала меня в школу.

– Боже, Маркус, звучит жутко, – искренне сочувствую я.

– Так и было, – соглашается он. – Маркус все это знал, но все равно дружил со мной. Я был ему благодарен и восхищался им. Даже обожал.

– Ты хотел быть как он, – прерываю я в надежде понять суть. Теперь мне еще сильнее хочется узнать подробности.

– Он был для меня всем. И без него я был ничем. Так что, когда он сказал мне, что его приняли в Бристоль и он меня бросит одного доживать свою гнилую жизнь, во мне что-то надломилось, и я впал в неистовство.

– Что ты натворил, Маркус? – шепчу я в ужасе.

– Он не умел плавать. – Глаза Маркуса наполняются слезами сожаления. – Я держал его голову под водой, пока он не перестал брыкаться.

Маркус опускается на постель, его тело обмякает. Он тянется ко мне, берет меня за руку и прикладывает мою ладонь к своему сердцу, словно хочет, чтобы я его утешила. А мне кажется, что меня за руку держит призрак покойного Маркуса Бушара. И лишь поэтому я не одергиваю руку.

– А потом я стал им, – констатирует Маркус.

Я сижу за единственным свободным столиком на улице и макаю в присыпанный шоколадом капучино кусок кекса с малиновой начинкой. Начинка вытекает в кофе, будто кровь. Я еще ни разу не была в кофейне Cakes+Co на Чейни-лейн, заведении, крайне популярном среди преуспевающих жителей Стамфорда. Здесь тусуются высокие, светловолосые девушки, еще более худые, чем их джинсы skinny, они водят «Рендж Роверы» и одеваются в Barbour. Это те, которые открыто говорят об оргазмах и настаивают на неприкосновенности личных границ, потому что они высоко себя ценят. Они молоды и, естественно, самоуверенны, а еще забыли вкус кексов, что подают к кофе, и сидят, попивая некалорийный зеленый чай.

Я восхищаюсь тем, как они откидывают слегка завитые волосы назад и держат на коленях сумки кросс-боди фирмы Coast так, будто их ремешки – это наградные ленты почетного легиона. Я никогда не вписывалась в такие компании. Мы с Гейл в молодости втихаря подтрунивали над такими девицами, что было грубо с нашей стороны, но втайне мы все же хотели войти в их круг.

Опустив голову так, чтобы меня вдруг не узнали случайные знакомые, я дрожащей рукой помешиваю кофе. Хотя едва ли у меня есть шанс кого-то здесь встретить – это заведение не для людей моего круга. Шоколад на поверхности пенки тает, превращаясь в липкий комок. Живот крутит. Я знаю, что не выпью всю чашку и едва ли доем кекс, только если откушу крохотный кусочек. Я слишком нервничаю, и, если поем, меня вырвет. Я взяла кофе и выпечку ради проформы. Также, как я для вида распрямила волосы плойкой, надела замшевые высокие сапоги Boden и повязала отмеченный фирменной вышивкой шарф Burgley House. Спектакль, да и только.

Мой муж, хладнокровный убийца, был прав, говоря, что в июне ужасно холодно. Большинство посетителей кутаются в куртки и сидят в сапогах, больше подходящих для середины зимы. А я трясусь в своем летнем, с цветочным принтом, платье и натягиваю жилет на молнии до самого подбородка. Хотя, мне кажется, после пьяного признания Маркуса несколько дней назад я уже никогда не смогу согреться. Я еще не переварила сказанное. У меня в голове не укладывается, что я вышла замуж за убийцу. И что я с ним живу. И сплю в одной постели.

Еще больше меня озадачивает тот факт, что он ведет себя так, будто ничего не случилось и между нами все в порядке, будто ничего такого он мне не рассказывал. И я спрашиваю себя, а не выдумал ли он все это? Но тут я вспоминаю, как он выглядел в тот вечер, те подробности, которые не могу выкинуть из головы, и понимаю, что он говорил правду. Судя по его странному и непоследовательному поведению, могу предположить, что его память все еще хромает и он вообще забыл про наш диалог, что для меня даже безопаснее, ведь он не будет видеть во мне угрозу. Но если он вдруг вспомнит, что рассказал мне, как убил лучшего друга и сделал вид, что произошел несчастный случай, я буду в опасности. Как сказала бы моя мама, один раз убив, остаешься убийцей на всю жизнь. И, судя по моим габаритам, Маркус может сломать мне шею одной рукой.

Как я так вляпалась? Вышла замуж. Развелась. Вышла замуж. Овдовела. Почти вышла замуж. Живу с убийцей. История, достойная очередной жены Генриха VIII. Интересно, я вообще выживу, будучи замужем за Маркусом?

Тяжело вздохнув, я оглядываю посетителей, лишь бы отвлечься от мыслей о том, что Маркус сотворил со своим бедным другом, и от собственного ахового положения. Заведение забито полностью, и через окна видна очередь из посетителей, вглядывающихся в каждого из нас в молчаливой просьбе поскорее свалить и освободить столик.

И тут я замечаю ярко-рыжие волосы и темный джинсовый жилет и вздыхаю, глядя в свою чашку. Я в сотый раз спрашиваю себя, правильно ли я поступаю. Но отступать поздно, Гейл уже фланирует между столиками, высматривая меня кошачьими глазами. Я приветственно поднимаю руку, словно обыкновенная женщина, что пришла встретиться со своей подругой. Прищурившись, Гейл приближается ко мне.

– Так, так, так, а вот и ты, – бросает она, ставя черный кофе на стол. Как и все остальные посетители женского пола, она не взяла выпечку. Гейл всегда следит за весом. Интересно, чем такими темпами зарабатывает это кафе?

Сердце колотится в груди; Гейл садится за столик, немного расстегивает жилет, проводит рукой по волосам и закидывает одну длинную ногу на другую.

– Ты как? – нервно интересуюсь я.

– О, да так себе… Без подруги, без племянниц… – Гейл помешивает кофе так, словно на него злится, хотя на самом деле злится она на себя, прежде всего за то, что променяла нашу дружбу на мужчину. На моего мужчину. Гейл наверняка думает, что я решила сделать первый шаг к прощению. Но она глубоко ошибается. О чем я ей не скажу. По крайней мере, сейчас.

– Ты не облегчаешь мне задачу.

Гейл ухмыляется и пожимает плечом.

– Точно, нет.

– Но я все равно рада тебя видеть, – замечаю я, пряча улыбку за чашкой поднесенного к губам кофе. Она лишь поднимает бровь. – Я серьезно. Я по тебе скучала. А разве могло быть иначе?

– Легко скучать, когда у тебя под рукой сексуальный, горячий, восставший из мертвых любовник, – грубо хихикает она. Поерзав на стуле, я оглядываюсь на случай, если кто-нибудь нас услышал.

– Как у тебя с Маркусом? – спрашивает Гейл, посерьезнев.

– Все у нас нормально, спасибо. – Похоже, ее удивил мой сдержанный ответ.

Я ожидала от нее подобного вопроса и заранее подготовила ответ, но, как и всегда, Гейл видит меня насквозь. Вот и теперь она сканирует меня взглядом, способным распознать любую ложь.

– Подозреваю, что вы еще на той стадии отношений, когда двое не могут насытиться друг другом, – тихо произносит она, приложив к губам увешанные кольцами пальцы.

– Я же сказала, все в порядке. – Я пытаюсь выдавить смешок и притворяюсь, будто смущена.

– В порядке? – озадаченно подняв брови, переспрашивает она.

– Я хочу поговорить о тебе, – настаиваю я. – Просто хочу понять, чего ты добиваешься.

– Конечно, хочешь, – краснея, огрызается она.

– Что с тобой, Гейл? В смысле, что, помимо наших испорченных отношений, тебя расстраивает? Ты выглядишь раздосадованной.

– Все как обычно – проблемы с мужчинами, – морщится она. – Знаешь ли – хотя нет, не знаешь, у тебя же есть Маркус.

Я вздрагиваю, но если Гейл думает вывести меня на откровенность, то она ошибается. Я молчу, и она закусывает губу.

– Мне было очень тяжело от того, что тебя нет рядом. Я скучала по тебе, детка, очень, – наконец признается она и тянется к моей руке. Но я резко отдергиваю руку, и Гейл, нахмурившись, вопросительно смотрит на меня.

– Ты какая-то дерганая.

– Прости, я повредила запястье, вот и все. – Я поворачиваю руку ладонью вверх, чтобы показать ей мерзкий фиолетовый синяк, расплывшийся по запястью, как уродливый браслет.