Исследовать мамин компьютер – все равно что разматывать слои пахлавы. Вероятность успеха на раннем этапе крайне невелика.

Я кликаю, и файл открывается.

В жизни, как и в науке, иногда просто везет.

Я почти забываю о шуме за окнами. Я просматриваю дневник клиентских звонков за прошедшие полтора года – время, за которое опухоль в мозгу моей матери выросла из стручка фасоли в маленького монстра с любопытными щупальцами.

Мама утверждала, что стала куда проницательней, когда начала забывать, терять сознание и сражаться с помутнением зрения. Может быть, так и было. Во всяком случае, ее клиенты в это верили. Она клялась, что ни один не бросил ее, когда она свела все общение к телефонным звонкам.

FaceTime, Zoom, электронная почта, текстовые сообщения – она отказывалась их использовать, ибо, по ее словам, они отвлекали духов. Я же думаю, что ее сведенные судорогой пальцы и мозг просто не справлялись.

Передо мной на экране – записи почти всех телефонных звонков за последние полтора года. Она с религиозной педантичностью записывала все входящие и исходящие звонки. От этого зависел ее доход. Мама точно знала, сколько времени проводит с клиентами, даже если с бедных брала плату только за первый час. Одна беда: не все имена в списке были настоящими.

Для мамы было в порядке вещей придумывать прозвища самым чокнутым клиентам, в этом проявлялось маниакальное желание обеспечить их конфиденциальность. Я пролистываю список. Некоторые из ников – давние клиенты, заходившие, когда я была подростком.

Кофеманкой звалась бариста Джоанна, Матерью Божьей – школьная уборщица и мать-одиночка Мария. Стриптизерша, которая выравнивала свои черные, до пояса, волосы утюжком, носила прозвище Шер, а адвокат по гражданским правам звался Скаутом.

Настоящие имена в основном совпадали с теми голосовыми сообщениями, на которые я ответила, но теперь этот ручеек почти пересох.

Пару имен я не могу опознать, и это заставляет меня нервничать. Прекрасное всегда с пометкой «Бесплатно». Семь звонков: два в октябре прошлого года, остальные за несколько месяцев до того, как мама слегла.

Некто Гауптман всплывает пару раз в неделю, и звонки длятся долго: шестьдесят девять минут, сорок две, девяносто пять. В течение нескольких месяцев он был ее самым прибыльным клиентом. Затем звонки резко прекращаются.

Этот Гауптман может быть настоящим именем, а может и псевдонимом. Что странно – ни в одном из дюжины звонков его номер не указан. Зато указан номер абонента Прекрасное всегда.

Пока я вбиваю номер в список контактов, чтобы разобраться с ним после, на моем телефоне высвечивается сообщение. Оно от «Автомастерской и ремонта кузовов Джо», куда Шарп отбуксировал мою машину. Мой джип готов, а мастерская закроется меньше чем через час.

Я получу новое блестящее лобовое, новое поднимающееся стекло с водительской стороны, новые шины и амортизаторы, бонусную замену масла, мойку и подробный отчет от заискивающего передо мной мужа Барби, который хочет, чтобы я передумала подавать гражданский иск. Я проигнорировала три голосовых, в которых Джо извещал меня об этом. Сегодня утром, когда я перезвонила, они почти закончили.

Вопрос в том, как мне отсюда выбраться?

Крики, доносящиеся с лужайки, лишают меня всякой надежды уйти через парадное крыльцо. Я проскальзываю в гостиную и приподнимаю штору. Картина маслом, в движении. Человек шестьдесят, а может, и больше, и копы в форме, которые при помощи физического воздействия пытаются разъяснить собравшимся необходимость покинуть мой двор.

Дерзость демонстрантов вызывает скорее гнев, чем страх, но это средь бела дня, а что будет ночью? Кажется, частично ситуация контролируется. Двое копов огораживают лужайку временными заграждениями. Еще один показывает на мою дверь, словно собирается пересечь лужайку и вступить со мной в диалог. Майка и Шарпа нигде не видно.

На подъездной дорожке, в дюйме от багажника моего подменного автомобиля, стоит пикап. Такое ощущение, что оказывают помощь пострадавшим от стихийного бедствия – люди столпились у открытого заднего борта, кряхтя под тяжестью объемных упаковок с водой и дюжин завернутых в бумагу сэндвичей. Даже если бы я решилась воспользоваться парадной дверью и, пригнувшись, добежать до автомобиля, меня бы это не спасло – он заблокирован.

Вопли, на сей раз обращенные к их герою, который выбирается с заднего сиденья черного «мерседеса», подъехавшего к переднему крыльцу. Он швыряет свою белую ковбойскую шляпу в толпу – наверняка Жуа заказывает их оптом на «Амазоне». Комбучи не видать. Ему вручают мегафон.

Жуа не ошиблась. Она сказала, что Бубба Ганз не станет медлить с ответом. Что ж, я не доставлю ему удовольствия выкурить меня из собственного дома и не стану вступать в публичный спор. У меня на сегодня конкретные планы.

Я просматриваю заметки, которые сделала вчера вечером за кухонным столом, и засовываю один из листков в рюкзак. Останавливаю выбор на окне ванной – большом и одностворчатом, которое мы с Бридж не раз оставляли открытым, чтобы проникнуть в дом после установленного часа. Одна из странностей этого дома – то, что в нем нет черного хода, только боковая дверь из кухни.

На середине двора я внезапно спотыкаюсь и падаю. Все вокруг вибрирует. Воздух. Каждая клеточка моего тела. Бубба Ганз так громко взывает к всемогущему Господу нашему в мегафон, что сотрясается весь квартал. Ушибленный копчик посылает болевой сигнал в голову. Глаза застилают слезы. Через секунду я понимаю, что споткнулась о столбик палатки.

Необходимость бежать и тщетность попытки сильно меня встряхивают. Я ожидаю, что демонстранты начнут переваливаться через забор, словно разъяренные обезьяны.

Дорога каждая секунда. Впервые после маминой смерти я слышу ее голос. А ну вставай.

И я встаю. И снова карабкаюсь через забор, на сей раз при свете дня.

Пикап Шарпа припаркован в переулке капотом к западу, мотор включен. Рука лениво машет мне из водительского окна, приглашая сесть в машину.

Его способность читать мои мысли пугает до глубины души.

Я срываюсь с места и мчусь в другую сторону.

Таксист на синей «хонде» с разбитым крылом подбирает меня в восьми кварталах от дома. Когда я, тяжело дыша, забираюсь внутрь, Шарпа нигде не видно. Не успев тронуться с места, таксист начинает выкрикивать что-то расистское в адрес последнего клиента.

Я решаю, сцепиться ли с ним, или потратить драгоценное время, выставляя ему самую низкую оценку, или стоит это совместить. Сейчас я особенно зла – на интеллектуальную мощь моего вида, иррациональную любовь, чрезмерную ненависть, на убийц и нерадивых матерей, на то, что приходится тратить энергию и мозги на незнакомого расиста в обмен на семиминутную поездку до автомастерской.

Пока он вымещает ярость на подрезавшем его белом велосипедисте, я размышляю над тем, что такое семь минут.

За семь минут, что я проведу в этой «хонде», Земля преодолеет семь тысяч семьсот семьдесят миль. Или вспомнить знаменитые «Семь минут ужаса», когда марсоход преодолел атмосферу Марса и самостоятельно опустился на поверхность планеты. За семь минут трансляции Бубба Ганз сумеет убедить миллионы во лжи, которую они унесут с собой в могилу.

Я велю водителю заткнуться к чертовой матери и начинаю составлять язвительный отзыв в заметках.

Все это время я высматриваю, не увязался ли за мной Шарп. Водитель резко тормозит у автомастерской – показать мне, кто тут главный.

Мой джип припаркован у входа, и его трудно узнать без привычной пылевой пленки.

А как там Шарп? А Шарп припарковался через дорогу.

Я забираю ключи у подростка в офисе, запрыгиваю в джип, со скрипом разворачиваюсь и торможу в двух дюймах от заднего бампера его пикапа.

Я жду, пока он выйдет из машины, все время думая, что это плохая идея. И собираюсь дать задний ход, когда Шарп забирается на пассажирское сиденье и захлопывает дверцу.