Ученика отпустили. Следователь сунул в карман записную книжку, карандаш и со вздохом поднялся.

– Придется сходить в кафе «Ромерис». Мне надо как можно скорее распутать это дело, а то его мать с шести утра сидит в квестуре и ждет.

– Несчастная старуха… Он был к ней очень привязан, – сказал директор лицея.

– Кто знает? – ответил следователь.

У него уже возникло одно подозрение, которое полностью подтвердилось в кафе «Ромерис».

– По-моему, у него было свидание с женщиной, – сказал его превосходительство Лумия. – Он был очень растерян и явно нервничал.

– Он ждал встречи и сгорал от нетерпения, словно юноша в час первого свидания, – добавил барон д'Алькоцер.

– Вы ошибаетесь, дорогой барон, свидание было назначено именно в кафе, но она не пришла, – возразил ему синьор Ромерис.

– Не знаю, не знаю… – сказал его превосходительство Моска. – Одно неоспоримо, тут замешана женщина… Когда он вышел, просидев два часа в кафе, кто-то из нас сказал, что он торопится на свидание.

– Это был я, – уточнил его превосходительство Лумия.

– Но вел он себя не так, как другие, желающие побыстрее скоротать время перед любовной встречей. Он то и дело поднимал глаза от книги и бросал тревожный взгляд на дверь, вставал, прохаживался взад и вперед по залу и даже выглянул на улицу и посмотрел сначала налево, а затем направо, – сказал его превосходительство Моска.

– Вероятно, он не знал, откуда женщина придет, с левой или с правой стороны, – глубокомысленно заключил следователь. – Отсюда можно сделать вывод, что он не знал, в какой части города жила эта женщина.

– Не торопитесь с выводами, – сказал барон, – действительность куда богаче и неожиданнее всех наших умозаключений. Больше того, раз уж нам так нужны выводы, то, по-моему, если он действительно ждал в кафе женщину, это была приезжая… Неужели вы думаете, что у нас в городе женщины выходят из дома в семь-восемь вечера, чтобы отправиться на свидание в кафе?

– Если только это была не потаскуха, – добавил его превосходительство Лумия.

– Ну, знаете, такой человек, как он, не мог иметь дела с потаскухами, – сказал синьор Ромерис.

– О, мой дорогой Ромерис, вы даже не представляете, сколько солидных, культурных и серьезных людей ищут общества потаскух, – сказал его превосходительство Лумия. – Верно другое, потаскуха назначила бы ему свидание у себя дома или в гостинице, а в кафе встречаются лишь влюбленные.

– Суть дела в следующем, – изрек барон. – Очевидно, у него было назначено свидание здесь, в кафе, он прождал два часа, но женщина не пришла. Тогда он ушел, сказав, что идет на станцию, и исчез. Если он ждал женщину в кафе и наконец решил, что та его просто надула или не пришла по каким-то серьезным причинам, как он, по-вашему, должен был поступить? Учтите при этом, что он был обеспокоен или оскорблен. Тут возможны три гипотезы: первая, он вернулся домой и лег в постель, полный разочарования или тревоги; вторая, он пошел домой к женщине потребовать объяснения, а с ним разделались; третья, он взял и бросился с крепостной стены либо под поезд. Но поскольку домой он не вернулся, сохраняют силу лишь две последние гипотезы. Если он сидел здесь, чтобы убить время перед встречей, тогда невольно напрашивается такое предположение – на месте свидания Лаурану ждал муж, брат или отец этой женщины, который и прикончил его в два счета.

– А не приходит ли вам на ум другая, менее романтическая, но более правдоподобная версия? Свидание с этой горячо желанной женщиной состоялось, и с нею он забыл о матери, о школе – словом, обо всем на свете?.. Разве так не могло случиться? – сказал его превосходительство Моска.

– Не думаю… Такой спокойный, уравновешенный человек! – возразил синьор Ромерис.

– Вот именно, спокойный, – многозначительно протянул его превосходительство Лумия.

Следователь встал.

– У меня голова кругом идет, – сказал он.

Рассуждения барона, действительно четкие, весьма логичные, привели его в полнейшую растерянность. Попробуй разыщи всех женщин, с которыми Лаурана мог иметь длительную или мимолетную связь!

Начнем с учениц: нынешние девицы пятнадцати – восемнадцати лет на всякое способны. Затем – коллеги. Далее – матери учениц и учеников, по крайней мере более или менее симпатичные и моложавые. И, наконец, проститутки, те, что прежде назывались «содержанками», и дешевые шлюхи. Да, тут сам черт ногу сломит. Конечно, если только профессор не объявится сегодня-завтра, словно мартовский кот, вдосталь погулявший ночью по чужим крышам.

Но профессор лежал под кучей шлака на дне заброшенной серной шахты, как раз на полпути между районным центром и родным городком.

Восьмого сентября в городке был праздник юной девы Марии. Статую юной девы, украшенную золотом и драгоценностями, торжественно пронесли по улицам под громкие звуки оркестра, от которых, казалось, дрожали стены домов. В небо взлетали бенгальские огни, в домах жадно истреблялись жареные поросята и поедались горы мороженого. В этот торжественный день каноник Розелло по обычаю собрал у себя друзей в честь юной девы Марии, алтарь которой в главной церкви он предпочитал всем остальным. Этот домашний прием был традиционным, но в прошлом году его пришлось отменить из-за траура по случаю убийства Рошо. Но теперь, когда в августе исполнился год с момента трагической гибели, двери дома каноника снова открылись для гостей. Тем более что он рад был сообщить друзьям о предстоящей помолвке своего племянника адвоката с племянницей Луизой. Их свели, говорил всем каноник, людская злоба и воля господня, которой он смиренно покоряется.

– Я подчиняюсь велению небес, – объяснил он дону Луиджи Корвайя. – Господь знает, что я упорно противился их браку. Ведь они росли под одной крышей, словно брат и сестра. Но после столь ужасной трагедии это будет уже акт милосердия. Понятно, семейного милосердия. Мог ли я позволить, чтобы бедная моя племянница, молодая, красивая женщина, провела одна с ребенком на руках остаток жизни? А с другой стороны, легко ли ей в наше время найти мужа, который бы не позарился на ее добро и был бы столь благороден и сердечен, что считал бы девочку своей дочерью? Трудно, весьма трудно, мой дорогой дон Луиджи… И тогда мой племянник, который, честно говоря, не помышлял о браке, решился, нет, не пожертвовать собой, упаси боже, но на этот добрый, милосердный поступок.

– Милосердный, черт побери! – рявкнул сзади полковник Сальваджо, услышавший последние слова каноника.

Каноник в гневе и замешательстве мгновенно обернулся, но, увидев полковника, улыбнулся и сказал с мягкой укоризной:

– Ах, полковник, полковник, вы просто неисправимы.

– Простите меня, дорогой! – воскликнул бравый вояка. – Ваше одеяние наводит вас на мысли о милосердии, а мне, старому грешнику, это представляется в ином свете. Синьора Луиза женщина, а ваш племянник-адвокат – мужчина что надо. Вот я и говорю, какой мужчина, если только он настоящий мужчина, устоит перед красотой…

Шутливо погрозив ему пальцем, каноник удалился. И тогда полковник, куда более откровенно, пояснил дону Луиджи:

– Он мне толкует про милосердие, этот святоша. Да я, чтобы побыть с такой женщиной, совершил бы любое безумие. Да я бы ради этой женщины… – он показал рукой на Луизу, которая в элегантном полутраурном платье стояла рядом с женихом – своим кузеном. Она увидела полковника и с улыбкой легким кивком приветствовала его. Полковника словно пронзило током, он склонился к уху дона Луиджи и шепнул ему, точно изнывая от страстного желания:

– Вы только посмотрите на ее улыбку. Когда она улыбается, то словно предлагает себя, умереть можно.

И внезапно, вскинув руку, точно шпагу, он закричал:

– В атаку, черт побери, в атаку!

Дон Луиджи решил было, что отставной полковник бросился к синьоре Луизе, но тот прямиком кинулся в зал, где начали обносить гостей мороженым. Дон Луиджи тоже пошел в зал. Там уже были приходский священник, нотариус Пекорилла с женой, синьора Церилло. Они сплетничали об остальных гостях, разумеется, тихо, вполголоса, одними намеками. Но у дона Луиджи почему-то не было желания перемывать косточки ближним. Он вернулся в гостиную. Нотариус Пекорилла поспешно доел мороженое и присоединился к нему. Они вышли на балкон. Внизу, на улице, праздник был в самом разгаре. Дон Луиджи излил свою желчь сначала на этих веселящихся дураков, затем на Банк развития Юга страны, на фирму «Фиат», на правительство, Ватикан и, наконец, на Организацию Объединенных Наций.