Впрочем, в комплекте к дому шло одно весьма важное и счастливое обстоятельство, которое связывало меня с цивилизацией, – вышка сотовой связи с другой стороны горы.

Связь отличная. Помедлив, я включаю телефон. И оставляю включенным ровно столько, сколько требуется, чтобы написать Бридж, что я добралась. Затем стаскиваю стул с веранды и сажусь на краю обрыва, откуда открывается вид на дорогу далеко внизу.

Довольно долго я слежу, но не замечаю фар, свернувших в мой поворот.

Я провела дома тревожные сорок восемь часов, включая телефон раз в день меньше чем на минуту. Никаких вестей ни от Шарпа. Ни от Бридж. Ни от Майка.

Днем я продолжаю рыскать в сети в поисках чего-нибудь о пропавшей за последние двадцать лет девушке с браслетом. Безуспешно. Либо она не стала газетной сенсацией, как Лиззи, либо эту деталь копы утаили от прессы.

По ночам я сомневаюсь в своем импульсивном решении переспать с Шарпом. А после стащить браслет. Я умоляю его хозяйку, хорошенький призрак, сказать мне, что делать с браслетом, но она не отвечает. Я не сплю, пока глаза не становятся как свинец в мамином пистолете, который лежит рядом с кроватью.

Впервые в жизни я боюсь ночи. И не хочу глядеть вверх.

Не хочу смотреть в небо ни просто так, ни вооружившись телескопом, ни даже после сообщения, что фонд продлил мой проект на два месяца и немного удлинил срок разрешения на использование спутника. Это значит, что не все еще потеряно.

Я разглядываю кромешную тьму за громадными окнами и чувствую дрожь.

Ночь тебя найдет.

Так говорил один из моих любимых профессоров.

Он преподавал поэзию, не физику. И поэзия, и физика несут погибель.

Завтра мои звезда и планета снова сойдутся. Мне придется поднять голову и подавить изнуряющую панику, если я хочу и дальше продвигать свою карьеру, которая сейчас, как никогда, на взлете. Какая ирония, что я стала примером того, как сходятся реальное и фантастическое. В интервью «Вашингтон пост» моя начальница назвала меня «символом единства нашего времени».

В полночь я заставляю себя провести пробный тест. Я раскладываю на твердой земле одно из маминых стеганых одеял, как та девочка в Вирджинии, которая выскальзывала из кровати, чтобы побыть наедине с небом. Неосознанно я улеглась тогда почти над телом Лизы Мари Прессли, молодой женщины, зарытой на заднем дворе нашего съемного дома.

Ее могила – место, где я узнала, что ночное небо похоже на меняющуюся картину импрессионистов. Что оно требует пристального внимания и много-много терпения.

Нельзя просто поднять глаза и сразу все увидеть.

Придется ждать.

Каждые десять минут мои жалкие человеческие глаза все явственнее различают новые звезды, проступающие на небе. Я устраиваюсь поудобнее. Мне потребуется два часа, чтобы увидеть целиком явление Млечного Пути, слой за слоем звезд и звездной пыли – зрелище, от которого замирает сердце.

Метафора для многого в нашей жизни.

Ботинок Шарпа в нескольких дюймах от моей головы – это первое, что я вижу, прежде чем он выступил из тьмы целиком. Ботинок совсем рядом с новой трещинкой в моем черепе. Я вскакиваю.

Должно быть, он припарковался у поворота и прошел оставшуюся часть пути пешком, чтобы я не услышала.

Мы с Шарпом стоим в одном из самых темных мест на планете. Лица его я не вижу, но ботинок узнала сразу. Свет в доме выключен, чтобы не мешать мне наблюдать за небом и ради экономии солнечной энергии.

Он ни за что не разглядел бы мою плоскую тень, если бы не дал глазам немного привыкнуть. Может быть, долго прятался в сумерках и ждал наступления темноты. Или весь день наблюдал за мной в мои незанавешенные окна. Или даже целых два, в пустынном камуфляже, змея, крадущаяся по пустыне.

Шарп подходит ближе.

Браслет на моем запястье, словно кошачий колокольчик, бренчит, когда я бросаюсь к дому.

Он перехватывает меня у двери. Я несколько раз сильно бью ему в голень.

Каким бы силачом я его ни считала, он еще сильнее.

Я думаю обо всех укромных местах на двухстах тысячах миль пустыни Чихуахуа, где он может похоронить меня вместе со своей тайной, в чем бы она ни заключалась. Койоты съедят меня на обед и разбросают мои косточки, и Бридж никогда не сможет меня похоронить. Я вижу, как птица клюет мою крошечную опухоль и улетает, зажав ее в клювике.

Он заводит мои руки за голову, держа меня за запястья и прижимая спиной к двери.

– Я не убивал ее, – рычит он. – Если это именно то, о чем ты думаешь.

Он отпускает мои руки. Отступает назад. Я потираю кожу в том месте, где одна из подвесок впилась в запястье, когда Шарп вдавил меня в дверь. Думаю о пистолете под кроватью. Или о том, что, если бы он посторонился, я знаю тропинку, где можно спрятаться в кактусах.

– Этот браслет принадлежит моей сестре. – На секунду Шарп умолкает. – Принадлежал, – поправляет он сам себя.

В моем мозгу возникает видение головы, которая погружается во тьму. Я не могу сказать, песочная ли это могила или водяная. Отшатываюсь назад. Я не знаю, чему верить.

– Я не хотел к тебе подкрадываться. На полпути у меня спустила шина, поэтому остаток пути я проделал пешком. Майк объяснил мне, как ехать. Сказал, что они с Бридж были тут пару раз, помогали тебе обустроиться. Сказал, что дорога сюда та еще. По-моему, он ее переоценил. Майк велел мне… все тебе рассказать. Пожалуйста, дай мне объясниться.

Я еле заметно киваю.

– Моя сестра пропала двенадцать лет назад, когда училась на втором курсе Техасского университета. Она возвращалась из клуба в общежитие в одиночку. Было два часа ночи. Уличная камера зафиксировала, что она решила срезать дорогу, пройдя через стройку. Больше ее никто не видел. Она просто исчезла.

– Кроме… браслета.

– Я до этого доберусь. Четыре года спустя – за тысячу миль отсюда – двое полицейских из Миннеаполиса остановились помочь байкеру, у которого спустило колесо на известной живописной трассе. Один из полицейских отошел отлить и под кустом аронии нашел браслет. В нескольких ярдах валялся ее студенческий билет. Коп оказался парнем ответственным и вбил ее имя в систему. Когда обнаружилось, что удостоверение принадлежит моей сестре, признанной без вести пропавшей в Техасе, ФБР организовало расследование.

– Ее имя. Оно тоже начинается на «Э».

– Да, верно.

Его глаза загораются, когда он видит, что, возможно, сумеет до меня достучаться.

– Ее звали Эмбер. Глаза у нее с самого рождения были янтарного цвета. Она с детства собирала шармы. На браслете осталось всего несколько штук, недостающие обнаружили разбросанными на протяжении десяти миль вдоль той же трассы. Криминалисты использовали металлодетекторы. Я вижу, как она выбрасывала в окно шармы, словно хлебные крошки, в надежде, что я найду ее. На них нашли ее кровь и частицы кожи. Предполагают, что она срывала их ногтями. – Он отворачивается, всматривается в пустыню. – Рассказывать про нее тебе, да любому, равносильно признанию, что домой она не вернется. Я хочу найти ее. Я твердо намерен ее найти. Но не уверен, что готов узнать все… подробности. Не то чтобы я не верил, что ты можешь их разглядеть, напротив, как раз этого я и боюсь.

Когда он заканчивает, я знаю: это правда, похожая на рваную рану.

– Прости, что считал тебя обманщицей, – говорит Шарп. – Ты была права, для меня обычное дело – показывать снимок браслета на случайных допросах по делам о пропаже женщин. Это мой способ поддерживать на плаву расследование, когда боссы велят мне его прекратить, говоря, что я принимаю все слишком близко к сердцу. Тот снимок помогает мне не опускать руки. Я надеюсь увидеть в глазах узнавание, заметить необъяснимый нервный тик. Ты была первой, выбравшей этот снимок. Я не сомневался, что Майк намекнул тебе – хотел, чтобы я поверил, будто ты способна найти Лиззи Соломон. Это бы нас сблизило.