– Ты уверена? Не захочешь вдруг нажать на свою любимую кнопку «Выброс»?

Она в беде. Ты ее единственная надежда.

Я проходила мимо людей, раскинувшихся звездами на тротуаре, катающихся клубками посреди дороги, орущих и дерущихся, какой-то парень в свитере для регби занимался серфингом на куче набитых мусорных мешков, а подружка невесты плакала, потому что у нее улетел шарик. Мимо проехали две патрульные машины, повизжали сирены. В толпу проникло несколько человек в сигнальных куртках – «перекинуться парой слов» с двумя женщинами в желтом, которые «слегка распоясались».

Я шла дальше так, будто вокруг меня не человеческий мир, а дремучий лес, и старалась ограничить себе видимость краями капюшона. Казалось, я плыву в облаке духов Марни.

При этом я не выпускала из виду Марни и Троя, которые тащились по улице, хохоча и лапая друг друга, но держалась на безопасном расстоянии, чтобы они меня не заметили. Он увел ее подальше от шумной толпы, по тихой улочке под названием Уортон-плейс, в противоположном направлении от того места, куда поехала патрульная машина. В какой-то момент Трой огляделся, посмотрел наверх – камер не было. Я нырнула в нишу перед входом в парикмахерскую и услышала его:

– Смотри, мы уже почти у вашего отеля.

Нашим отелем тут и не пахло. Наш отель был совсем в другой стороне.

С этой улочки вбок уходила еще одна – Бейкерс-роу, сплошь состоящая из черных ходов и мусорных баков. Трой завел Марни в мощеный переулок между домами.

Я вынула из сумки нож для мяса и сунула в рукав. Повесила сумку на торчащий из стены канализационный кран.

– Ну что, не передумала? – прошептала я, с трудом переводя дыхание.

У тебя нет выбора.

Я услышала, как Марни пробормотала: «Тошнит». Последовал рвотный рык и всплеск.

– Фу, блин, прям мне на кроссы, эй!

– У-у-у-ух… так-то лучше, – лениво рассмеялась она, вся облепленная волосами: лицо, глаза, рот.

Давай! Сейчас!

– Ну-ка, иди ко мне. Вставай. Нет, моя дорогая, ты никуда не идешь.

Он сейчас ее изнасилует, мамочка, давай, ты должна это сделать!

Я подошла поближе и, пригнувшись, укрылась за мусорным баком на колесах.

Снова бормотание:

– Нет. Не могу.

– Давай-ка снимем трусы.

Чего ты ждешь? УБЕЙ ЕГО!

Я сделала еще два шага в их сторону. Трой прижал Марни к бетонной стене, лицом уткнулся ей в грудь и яростно ее сосал. Кусал. Большие загорелые руки тискали ее бедра и стаскивали с нее трусы. Глаза у Марни были закрыты.

– Нет, – повторяла она, отталкивая его руки. – Я не могу. Не могу.

У меня перехватило дыхание. Дождь лил стеной.

– А если я промахнусь?

Ты никогда не промахиваешься. Ударь его по шее – он даже и не поймет, что произошло. Иначе он сам тебя ударит. А если он ударит тебя, то ударит и меня. Защити ее, защити меня. УБЕЙ ЕГО СЕЙЧАС ЖЕ.

Трусы Марни были уже у щиколоток, одна из туфель валялась на земле. Трой расстегнул молнию на ширинке. Вжал мою подругу в стену, подтянул ей ноги вверх и раздвинул в стороны.

Бей. Изо всех сил!

Я подошла к нему сзади – неслышно, точно львица, – занесла нож и ударила по шее справа, в сонную артерию – то место, где всегда пульсирует. Колени у него подогнулись. Он сделал хватательное движение руками. Марни со стоном рухнула вниз.

– Что? – выдохнула она.

Лезвие вошло глубоко в дыхательное горло Троя – я подумала, что, раз голосовые связки повреждены, теперь он не издаст ни звука. По крайней мере, обойдется без крика.

СИЛЬНЕЕ.

У меня в ушах шумело дыхание – мое. Глубокое. Такое глубокое, словно воздух прочищал меня сверху донизу. Очистительные выдохи и вдохи.

Тут он ухватился за рукоятку ножа – окровавленными скользкими пальцами, – вырвал нож у меня из руки и, как мешок с картошкой, рухнул на колени.

– Ой бля, ой бля…

Прикончи его.

Кровь выплескивалась из него рывками, стекала на землю и петляла по мостовой, заполняя прорехи между булыжниками. Я обхватила ногами его живот – ощущение вихляющего тела между бедер было таким знакомым и родным. Я вывернула нож из стиснутой руки и ударила его в желудок, еще и еще – все никак не могла остановиться. Тык. Тык. Тык. Тык. Тык. Тык. Тык.

Он громко выдохнул. И я тоже.

Ладно, хватит.

Тык. Тык. Тык. Тык. Тык – до тех пор, пока лезвие не стало утыкаться в кость, вдохи не пошли на убыль, а мышцы не начали слабеть в тех частях тела, которых уже не достигала кровь.

Он так замечательно дергался подо мной. Тело на теле. Жизнь на смерти. Я кончила себе в леггинсы – слава богу, что я теперь ношу трусы с дополнительным вкладышем. Дрожь по всему телу, дождь на лице, в руке – рукоять ножа.

ДА ХВАТИТ УЖЕ!

Я вынула нож и начисто вытерла лезвие о его рубашку. Он лежал и клокотал; глаза широко распахнуты и смотрят прямо на меня. Порыв обнять его, пока он лежит вот так и умирает, был просто нестерпимый, но я проявила поразительную сдержанность. Сполоснула руки под торчащим из стены краном. А потом вернулась к нему, чтобы не пропустить предсмертные вздохи.

Нагнулась, он кашлянул и обрызгал мне кровью лицо.

– Прости, дружок, что испортила тебе веселье.

Выпрямившись, я почувствовала наконец, как к горлу подкатывает тошнота. Но смогла ее остановить.

Трой забулькал, как слив в раковине. Вокальные связки просто обязаны были пострадать – тупой «Гугл»! – видно, я недостаточно глубоко ударила. Парень явно ходил в спортзал и был достаточно крепкий, чтобы противостоять ранению.

Надо скорее убираться отсюда.

Он сел, но я толкнула его обратно, занесла чистое лезвие ножа точно над трахеей и опять ударила.

Глаза его рыскали, рот разевался, кровь хлестала теперь уже струей. Лицо Эй Джея на его лице. Голова Эй Джея отрывается от его шеи.

Тошнота подкатила снова, я вскочила и бросилась к мусорному баку, где желудок наконец-то вывернул наружу все, что успел переварить за день.

УХОДИ. СЕЙЧАС ЖЕ.

– Это ты? Из-за тебя меня тошнит?

Рядом с баком зашевелилась Марни. Я выжала ее промокшие под дождем трусы, сунула в карман и помогла ей подняться.

– Какого…

– Все в порядке, это я. Сейчас пойдем домой. Все хорошо. Не волнуйся.

1. Таблички в ванной комнате в отеле, которые орут о том, что надо пользоваться одним и тем же полотенцем по несколько раз, чтобы не наносить вред окружающей среде, – да пошла она куда подальше, ваша среда. Я и свет буду оставлять включенным, и воду. Если я плачу сто фунтов за одну, мать вашу, ночевку, я на эти деньги вам еще и в кровать насру.

Эйфория прошла так же быстро, как возникла. Я знаю, что дело не во мне, а в ней – в Брюкве. Пора признать это как данность: в беременном состоянии убийства мне радости не приносят. Они теперь стали мне так же отвратительны, как и поедание мяса. Я должна бы сейчас рваться в пляс. Тело под воздействием адреналина должно ходить ходуном от наслаждения. Но я не чувствую вообще ничего.

Ты точно так же и папочку моего убила. Помнишь, какое у него было лицо, когда ты отрезала ему руки в ванне?

Меня еще раз вырвало – в кусты, уже у самого отеля. Девушка на ресепшене посмотрела неодобрительно, когда мы с Марни протащились через фойе уже за полночь, обе до нитки промокшие. При этом мы так плохо держались на ногах, что можно было подумать, будто мы обе весь вечер жестоко напивались, – именно такого эффекта я и добивалась.

Папочкина кровь брызжет на стенки ванны. Стоит в раковине и не уходит. Под ударами молотка хрустят кости.

Я стащила с Марни мокрую одежду и развесила на полотенцесушителе в ванной. Завернула подругу в гостиничный халат и уложила в постель, заботливо подперев спину подушкой, чтобы она спала на боку, – а то вдруг ее ночью вырвет?