– Мне это не нравится, – проворчал он.

– Именно.

– Не вписывается в наше дело.

– Точно так подумал и я.

Фред был готов развернуться и уйти, признав поиски безнадежным делом. Весь персонал отеля спал, кроме ночного портье, дремавшего в темном фойе; кто угодно, прячась за пальмами, смог бы проскользнуть мимо и выйти, не привлекая внимания доктора Фелла.

Однако он мешкал. Что-то в манере доктора посылало ему предостерегающие сигналы. Кулаки у доктора Фелла были сжаты, в глаза он не смотрел, держался как-то неуверенно и при всем том до крайности сконфуженно. Множество возможных причин, все неприятные, пришли на ум Фреду.

– Полагаю, – произнес он, обернувшись через плечо, – вы с инспектором Грэмом были сильно заняты?

– О да. Очень заняты.

– Новости есть?

– Кое-какие новые улики. Нам пришлось в некотором смысле откапывать их. Все перевернули вверх дном. – Словно приняв какое-то решение, доктор Фелл откинулся в кресле. – Между прочим, – прибавил он, – мы немного побеседовали с неким Джорджем Гербертом Дайэлем, больше известным как Черный Джефф.

Фонтан напевал что-то вполголоса. Фред внимательно изучал пол, покачиваясь вперед-назад на носках. Глаз он не поднимал.

– И что же? Он ранен? Серьезно?

– Ранен? – переспросил доктор Фелл. – Ничего он не ранен. Но было бы любопытно услышать, мистер Барлоу, почему вы считаете, что он должен быть ранен.

Фред засмеялся:

– Я не говорил, что должен. Если вы вспомните, я сказал Грэму: боюсь, он мог пострадать, потому что я видел, как он лежит на дороге. Однако я рад услышать обратное. Значит, он в полном порядке?

– Редко можно встретить, – отозвался доктор Фелл, – человека более здорового и более грязного. Мы обнаружили его в совершенно свинском состоянии в одном из демонстрационных домов в переулке Влюбленных, его обычном месте обитания, по словам Грэма. Он уже приходил в себя после запоя и поедал консервированные сардинки на завтрак, пришедшийся у него на разгар дня. Слушайте! Успокойтесь уже! Что с вами происходит?

– Ничего. Продолжайте.

Доктор Фелл внимательно смотрел на него.

– Если вам почему-то интересно, сэр (хотя я и представить себе не могу с чего бы), он говорит, что не помнит ровным счетом ничего из того, что происходило между вечером пятницы и утром субботы. Что прискорбно. Если в ночь на субботу он ошивался где-то в районе переулка Влюбленных – скажем, неподалеку от некой телефонной будки, – он смог бы подтвердить кое-какие интересные факты.

– В самом деле? И что же?

На этот раз доктор Фелл пропустил его слова мимо ушей.

– Бакенбарды у него поистине примечательные. Еще мне понравились мясницкая куртка и этот его пестрый платок. Но в качестве свидетеля он… нет. Нет, полагаю, нет.

– Ладно, я пойду, пожалуй, доктор. Доброй ночи.

– Да, вид у вас несколько измученный. Примите аспирин, запейте виски – и в кровать. Если завтра примерно после ланча окажетесь неподалеку от летнего дома Горация Айртона, возможно, вам стоит к нему заглянуть. У инспектора Грэма созрело несколько идей, которые могут всех удивить. Вот вам мой бесплатный совет.

Журчанье фонтана завораживало. Фред ощутил, что ему трудно сдвинуться с места. Это походило на один из тех телефонных разговоров, который ни один из собеседников не знает, как завершить. У доктора Фелла, похоже, возникли те же трудности. Фред пробормотал какие-то вежливые слова и вышел из затруднительного положения, направившись к двери. Однако не успел он сделать и пяти шагов, как зычный голос доктора остановил его:

– Мистер Барлоу!

– Да?

– Вы не сочтете меня совсем бестактным, – произнес доктор Фелл, морща лицо, и без того уже красное и страдальческое, – если я скажу, что хотел бы заранее выразить вам мои соболезнования?

Фред уставился на него:

– Соболезнования? Что именно вы имеете в виду?

– Только это. У меня предчувствие. Но мне бы хотелось заранее выразить вам мои соболезнования. Спокойной ночи.

«Компания по строительству и продаже недвижимости Экмана», ныне прекратившая свое существование, некогда вынашивала грандиозные планы насчет деревенской дороги, переименованной ради такого дела в авеню Веллингтона, но которую местные все равно упорно называли переулком Влюбленных.

Улица должна была стать центром, точкой отсчета. От нее должны были разбежаться в разные стороны чудесные кварталы домов по приемлемой цене (от 650 до 950 фунтов), улицы для которых уже были прочерчены на картах в конторе компании: авеню Кромвеля, авеню Мальборо, авеню Вольфа и так далее.

Эти улицы так и остались красной глиной и зарослями крапивы. Однако в переулке Влюбленных, на единственной сносной дороге, пересекавшей главное шоссе между Тонишем и заливом Подкова, лежали бетонные плиты. И стояла телефонная будка. Она находилась ярдах в двадцати от начала переулка, где его границы расширялись и расступались, переходя в приятную сельскую местность. Здесь же заканчивались бетонные плиты, теряясь под глиной и россыпями гравия. В этом месте, на начерно расчищенном клочке земли, по одну сторону дороги стоял образец отдельного дома, а по другую – образец дома на две семьи.

Дома разрушались и темнели. Изначально они были из красного кирпича с белой штукатуркой. Однако их нельзя было купить или арендовать, даже если бы кто-нибудь захотел: законное право собственности оставалось под вопросом из-за сложного положения одного из директоров компании, отбывавшего срок в Дартморе. В домах играли дети, пару раз вспыхивали скандалы из-за застуканных здесь любовных парочек, ветер хлопал ставнями, крысы прогрызали дырки.

Вскоре после полудня, в понедельник, 30 апреля – день был солнечный, но по небу бежали облака, – Констанция Айртон свернула с главного шоссе и прошла по переулку Влюбленных.

Она шла с непокрытой головой, правда в отделанном мехом пальто поверх темного платья. Светлые волосы были причесаны без всякого изыска, и от макияжа она почти отказалась. Может быть, по этой причине она выглядела старше. Только в прошлый четверг она разговаривала с Тони Мореллом в маленьком садике за зданием сессионного суда, в тот день, когда Джона Эдварда Липиата приговорили к смерти. И все же она казалась старше.

А еще казалось, что Констанция бредет куда-то без цели и смысла. Она шаркала по дороге ногами. И складывалось впечатление, что ее заставили куда-то идти. Она хмуро поглядела на телефонную будку, но не стала останавливаться.

Бетонные плиты дороги покрывали трещины – бетон здесь всегда был плохой. Немного посомневавшись, она двинулась к одному из демонстрационных домов. Она почти дошла, когда снова остановилась – вдруг.

– Привет! – произнес голос, в котором удивление смешивалось с облегчением.

Перед одним из входов в дом на две семьи, по правой стороне, стоял знакомый автомобиль. «Кадиллак» с красным кожаным салоном. Сверкающая чистотой машина особенно ярко контрастировала с обветшавшим строением. Констанция узнала «кадиллак» даже раньше, чем узнала голос. Джейн Теннант, натягивая перчатки, спустилась с двух ступенек крыльца:

– Конни!

Констанция сделала такое движение, будто хотела развернуться и бежать. Но Джейн спешно пересекла участок, некогда, вероятно, предназначавшийся для палисадника, и преградила ей путь:

– Конни, где тебя носило? Мы тут чуть с ума не сошли.

– Я уехала и остановилась в летнем доме папы. Уехала на автобусе. Разве нельзя?

– Но неужели ты не могла позвонить и сообщить, где ты?

– Нет, спасибо, – мрачно отозвалась Констанция. – Хватит с меня уже проблем с телефонами.

Джейн, кажется, немного растерялась. Хотя она снова облачилась в свой твидовый костюм, живость и нежность ее лица компенсировали все его недостатки. Констанция на нее не смотрела, однако, похоже, это она отметила.

– Все просили меня передать тебе наилучшие пожелания, – продолжала Джейн. – Они ужасно жалели, что не смогли с тобой попрощаться перед отъездом…