– Черт побери! – воскликнул депутат-коммунист. – Я же тебе сказал, что сразу узнал его и что он совсем не изменился.

– Да, ты прав, он не изменился… А имени человека, которого он хотел разоблачить, Рошо не назвал?

– Нет.

– Даже не намекнул? И никаких подробностей не сообщил?

– Нет, ничего. Больше того, я настаивал, пытался узнать хоть что-то, но он заявил, что речь идет о весьма деликатном, сугубо личном деле…

– Личном?

– Да, личном… И потому либо он расскажет все с документами в руках, либо ничего… Должен тебе признаться, когда он сказал, что еще не решил, открыть ли мне все или умолчать, мне стало не по себе. У меня создалось впечатление, что эти документы и сам его приход были как-то связаны с попыткой шантажа. Если он добьется своего, то промолчит, а если нет, то придет ко мне с досье.

– Но Рошо был не из тех людей, которые способны на шантаж.

– Ну а как бы ты сам истолковал его поведение?

– Не знаю, все это очень странно, почти невероятно.

– Я вижу, тебе даже трудно представить, что он хотел кого-то разоблачить, тем более ты не можешь догадаться, кого именно и по каким причинам! Но ведь вы были друзьями, ты его хорошо знал?! Тебе это не кажется странным?

– Во-первых, я не был с ним особенно близок. И потом, характер у него был скрытный и он никогда не делился своими переживаниями. Поэтому мы никогда не говорили с ним о личных, интимных делах, а все больше о книгах и о политике.

– А что он думал о политике?

– Думал, что заниматься политикой, не считаясь с моральными принципами…

– Самый настоящий оппортунизм.

– В этом смысле я тоже немного оппортунист.

– В самом деле?

– Это не мешает мне голосовать за коммунистов.

– Отлично, отлично, – сказал депутат.

– Но с большими сомнениями и колебаниями…

– Почему вдруг? – спросил депутат, бросив на собеседника насмешливый и снисходительный взгляд, обещавший мгновенно опровергнуть любые доводы Лаураны.

– Оставим этот разговор, все равно ты не убедишь меня голосовать против.

– Против кого?

– Против коммунистов.

– Вот это было бы даже оригинально, – рассмеялся депутат.

– Как сказать, – серьезно ответил Лаурана и снова заговорил о Рошо, который, по-видимому, тоже голосовал за коммунистов, хотя и не признавался в этом. Вероятно, из уважения к своим родственникам, вернее, к родственникам жены, которые весьма активно участвуют в политической жизни, особенно каноник.

– Каноник?

– Да, каноник Розелло, дядя его жены… Поэтому Рошо из чувства уважения, а может, из боязни семейных ссор предпочитал не занимать определенную позицию. Должен тебе сказать, что в последнее время Рошо стал особенно упрямым и нетерпимым в своих суждениях о людях и о политике. Я имею в виду политику правительства.

– Может, от него ускользнула выгодная должность или заработать не дали?

– Не думаю… Понимаешь, он был совсем не таким, каким ты его себе представляешь… Он любил свое дело, родной городок, вечера в клубе или в аптеке, любил охоту, собак, мне кажется, он очень любил жену и обожал дочку.

– Ну и что это доказывает? Он мог любить также и деньги, быть тщеславным.

– Деньги у него были. А тщеславие было ему чуждо. Да и потом, какие могут быть тщеславные желания у человека, который по своей воле решил навсегда остаться в нашем городишке?

– Ну, скажем, занять то же положение, какое в былое время занимал городской врач, – жить на свои собственные сбережения, лечить бесплатно и даже оставлять бедным пациентам немного денег на лекарства.

– Примерно к этому он и стремился. Но зарабатывал он хорошо, а слыл отличным врачом не только у нас, но и в округе; к нему на прием всегда приходило множество больных. И потом, у него было имя, ведь старик Рошо был известным врачом. Кстати, я собираюсь его навестить.

– Словом, ты и в самом деле подозреваешь, что смерть Рошо связана с его враждебным отношением к таинственному господину?

– Нет, этого я не думаю. Ничто не подтверждает такого подозрения. Рошо умер потому, что неосторожно (я говорю неосторожно, так как он знал об угрозе) отправился на охоту вместе с аптекарем Манно. Во всяком случае, мне так кажется.

– Бедный Рошо, – сказал депутат.

Старый профессор Рошо, чья слава замечательного окулиста до сих пор живет в Западной Сицилии, постепенно становясь легендой, уже лет двадцать назад оставил кафедру и перестал практиковать. Ему уже перевалило за девяносто. По иронии судьбы, а может быть, в подтверждение мифа о человеке, который, возвращая зрение слепым, бросил вызов природе и та в отмщение его самого лишила зрения, профессор Рошо был поражен в старости почти полной слепотой. Он поселился в Палермо, у своего сына, который был, верно, не менее опытным глазным врачом, но, по убеждению многих, жил рентой со славы отца. Лаурана по телефону известил о своем желании навестить многоуважаемого профессора в любое удобное для него время. Служанка отправилась доложить об этом хозяину. Он сам подошел к телефону и сказал Лауране, чтобы тот приходил немедля. Конечно, по одному беглому упоминанию о прошлых встречах ему не удалось тут же вспомнить старого друга младшего сына, но в своем беспросветном одиночестве старик очень нуждался в собеседнике.

Было пять часов дня. Старик-профессор сидел в кресле на террасе, сбоку стоял проигрыватель, и знаменитый актер то дрожащим, то громовым, то проникновенным голосом декламировал тринадцатую песнь «Ада».

– Видите, до чего я дожил? – сказал профессор, протягивая ему руку. – Должен слушать «Божественную комедию» в его исполнении.

Можно было подумать, что актер стоял рядом, а у профессора были свои причины глубоко его презирать.

– Я бы предпочел, чтобы Данте мне читал двенадцатилетний внук, служанка или швейцар, но у них другие дела.

За парапетом террасы в горячем сирокко сверкал Палермо.

– Чудесный вид, – сказал старый профессор и уверенно показал рукой, – вон там Сан Джованни дельи Эремити, Палаццо д'Орлеан, королевский дворец. – Он улыбнулся. – Когда десять лет назад мы поселились в этом доме, я видел чуть получше. Теперь я вижу только свет, да и то словно далекое белое пламя. К счастью, в Палермо света много. Но что проку говорить о наших недугах… Значит, вы были другом моего бедного сына?

– Да, в гимназии и в лицее, потом он поступил на медицинский факультет, а я – на филологический.

– На филологический? Так вы преподаватель?

– Да, преподаю итальянский язык и историю.

– Представьте себе, я жалею, что не стал специалистом по литературе. Сейчас я по крайней мере знал бы наизусть «Божественную комедию».

«Ну, это у него пунктик», – подумал Лаурана.

– Но вы в своей жизни сделали много больше, чем те, кто читает и комментирует «Божественную комедию».

– Вы думаете, что моя работа имела больше смысла, чем ваша?

– Нет. Но то, что делаю я, способны делать тысячи людей, а вот возвращать зрение слепым могут лишь немногие – десять, ну двадцать человек в мире.

– Чепуха, – сказал профессор и, как видно, задремал. Затем внезапно спросил: – А мой сын, каким он был в последнее время?

– Каким был?

– Я хочу сказать, нервничал ли он, проявлял признаки беспокойства, озабоченности?

– Нет, я этого не замечал. Но вчера, беседуя с одним приятелем, который виделся с ним в Риме, я припомнил, что он в последнее время действительно немного изменился. Но вы-то почему об этом спрашиваете?

– Потому что и мне он показался не таким, как всегда… Простите, но вы сказали, что какой-то человек встречался с ним в Риме?

– Да, в Риме, за две-три недели до несчастья.

– Странно. А этот человек, случайно, не ошибается?

– Нет, не ошибается. Он был нашим товарищем по школе. Теперь он депутат парламента, коммунист. Ваш сын ездил в Рим специально, чтобы встретиться с ним.