Не хочу, чтобы мне сделали на груди Y-образный разрез, как у того мужчины в маминой подвальной книге мертвых.

Вечером я обкусывала ноготь только на большом пальце.

Но все равно стукнула в стену пятьдесят раз.

Даже не знаю, сколько времени пришлось ждать Джессу Шарпу, прежде чем я решилась огласить свои духовные откровения.

Я разложила снимки сверху, снизу, справа и слева, в конце оставив пять самых показательных, где скорбящие выходят из похоронного шатра, серебряный браслет с подвесками-шармами среди хрупких листьев и черных ягод, селфи в «Инстаграме»[37], череп, бережно сжатый руками в фиолетовых перчатках, и снимок места преступления в глухом лесу с дрона, объясняющий, почему столько времени только Господь и убийца знали, где спрятано тело.

Я откладываю в сторону снимок с браслетом. Снимок вибрирует от ужаса, но кажется здесь лишним.

Девушка практически выскакивает из селфи: шесть дюймов голого животика над камуфляжными леггинсами, инсулиновая помпа на талии. Такая хрупкая, такая молодая и сексуальная, что больно смотреть. Я раскладываю по сторонам фотографии ее голубых глаз и черных дыр в ее черепе, помещая их в разных концах ряда. Не помогает. Оба снимка по-прежнему обвиняют меня в обмане.

Пока я размышляю, телефон Шарпа звякает, детектив шлет сообщения, задрав ноги на стол в нескольких дюймах от ее лица. Как те ковбои, которых туристы ожидают встретить в любом техасском баре, но которые на самом деле предпочитают свои одинокие владения. Ботинки мягко отполированы, подошвы изрядно протерты. Кожа кенгуру, значит не борец за права диких животных, по крайней мере тех, кто дерется. Ручная работа, тысячи две долларов, денег куры не клюют.

Ботинки, изготовленные по мерке, удобнее беговых кроссовок – сапожник точно знал, где вторая плюсневая кость Шарпа соприкасается с землей. Уверена, Шарп их не щадит.

Я ходячая энциклопедия в том, что касается рук и ног. С раннего детства мать подпитывала мое нездоровое научное любопытство курьезными подробностями, которые замечала на местах преступлений. По внешнему виду обуви можно о многом догадаться, но отпечатки ног – отпечатки ботинок – дают неоспоримые факты.

Рост, вес. Стояли вы или бежали, не разбирая дороги.

Чтобы одурачить ФБР, чем он успешно занимался в течение двадцати шести лет, «Унабомбер» Теодор Качинский[38] прикрепил к ботинкам подошвы меньшего размера.

Ботинки Шарпа оставляют на земле глубокий, нестираемый след. И это мне тоже известно.

Мне хочется спихнуть их со стола – что за неуважение ко мне и к убитой девушке? Хочется сказать ему, что при таком подходе я ошибаюсь гораздо чаще. Лучше всего у меня получается, когда знание приходит без спроса, а не тогда, когда меня просят подумать над тем-то и тем-то. Не тогда, когда передо мной лежит стопка зловещих фотографий.

Вроде той вспышки, когда я впервые увидела руку Шарпа. Спасает ли он кого-то или топит, заглянула ли я в прошлое, или меня затянуло в его будущее? В любом случае это предопределено.

– Первая буква ее имени – гласная. – Я прерываю молчание, начиная с самого простого.

Не отрывая взгляда от телефона, он убирает ноги со стола.

– С вероятностью в пятьдесят процентов, я правильно вас понял?

– Начинается на «О» или на «Э».

Он поднимает глаза. Моргает, подтверждая мою правоту.

– Скажите мне, как ее звали, – говорю я. – Хочу произнести ее имя вслух. Это придаст мне уверенности.

И ей.

– Одри. Ее назвали так в честь бабушки. Ей было девя…

Я поднимаю руку, останавливаю его, чтобы не узнать ненароком, то ли Одри было девятнадцать, то ли ее бабушке девяносто.

– Так мы играем или нет? – спрашиваю я раздраженно. – Если да, то по моим правилам. Если я спрашиваю, отвечайте только то, о чем я спросила. – Я касаюсь снимка с кладбища. – Думаю, что тот, кто убил Одри, был на ее похоронах. Она знала его. Ее семья его знала. Он обнял ее мать. Вдохнул запах ее духов и чихнул. Но на этом снимке его нет. – Я закатываю глаза, чтобы не видеть, как он обнимает ее мать. – Понимаю, о чем вы думаете. Тоже мне новость. Более половины жертв женского пола убиты своими знакомыми.

– Девяносто, – сообщает он мне. – Девяносто процентов.

Я мысленно делаю заметку – надо спросить, кто чихал на похоронах.

– Не думаю, что Одри была убита или похоронена в Техасе. – Я полна решимости вышибить из него всю самоуверенность. – Не думаю, что она родом отсюда. Это заставляет меня сомневаться в том, что вы расследуете ее дело. – Я поднимаю руку. – Пока ничего не говорите. Убийца был молод. Или в возрасте, но в невероятно хорошей форме. – Я колеблюсь. – И была еще какая-то простыня в зеленую полоску. Не утруждайтесь искать ее на снимках, ее там нет.

– Значит, либо молод, либо стар. Принято. Он нес ее на руках всю дорогу наверх или она шла сама?

– Ее… несли или волокли.

– Почему?

Я не уверена.

– У нее был диабет. Подросток, который учился жить со своей болезнью. Возможно, она страдала булимией. Для нее это был бы трудный маршрут, даже если он как-то не вывел ее из строя раньше.

– Это то, что вы чувствуете в запредельном мире, или то, что видите на снимках?

– Посмотрите на ее селфи, кожа да кости, – решительно отвечаю я. – Пустые пакеты от красных «Доритос» и «Орео» в мусорном ведре. Это то, что я вижу.

Но также я чувствую ноготь, словно рыболовный крючок, у нее в горле. Вкус сточных вод в ее глотке. Вижу размокшие оранжевые чипсы в унитазе. Искусственные красители: Желтый 6, Желтый 5, Красный 40.

– Вы же понимаете, что меня в вас раздражает? – спрашивает он.

– Важнее, что раздражает в вас меня, – парирую я. – Я делаю вам одолжение. Майк сказал, вам нужна моя помощь в поисках пропавшей девушки. Но эту девушку давно нашли, правда? Вы показали мне закрытое дело. Проверяли меня. Мои способности. Характер. Просто скажите, что с ней случилось.

Он постукивает указательными пальцами друг о друга, соединив их треугольником, и вот мне уже хочется заорать со всей мочи.

– Одри Дженкинс. Ей было почти двадцать. Десять лет назад ее убил сводный дядя, Джеб Уэйверли. На санках втащил на холм и зарыл на территории государственного парка Орегона. Восемь лет спустя он признался – не мне, кстати, – когда Одри принялась орать ему в ухо по ночам. Он засунул ее выпускной портрет между матрасом и пружинным блоком. Портрет украл на поминках. Я бы сказал, смело. Я использую это дело в одном из своих курсов по криминологии. Что касается наблюдательности, вы получаете высший балл.

– И это вы называете извинением?

– Я бы извинился, будь на простыне зеленые полосы.

– А вы уверены, что у него никогда не было такой простыни?

– Послушайте, Майк расстроился, когда я решил испытать вас на закрытом деле… что я не поверил ему на слово насчет ваших… способностей. Но я должен был составить собственное представление о вашем безумии, простите за это слово, прежде чем привлечь вас к делу, когда мэр пышет жаром в шею шефу полиции.

Не сомневаюсь: он ждет, когда я спрошу, о каком деле идет речь.

– Не нравится мне, когда меня используют, – говорю я вместо этого.

– Но не так сильно, как мне не нравится идея использовать вас. Вы – кошмар пиарщика. Майк до сих пор считает, что только из-за вас до сих пор ходит по земле. Это конфликт. Если бы вы объявили себя реинкарнацией принцессы Дианы, Майк нашел бы для вас корону.

– Когда принцесса умерла, я уже родилась. Это невозможно.

Он переступает с ноги на ногу:

– Моя тетя Эдди верит, что МИ-шесть убило ее, потому что Диана была беременна от Доди Аль-Файеда.

Я пожимаю плечами:

– Теории заговора основаны на эмоциях. Никто не хочет признавать, что такая необыкновенная личность, как Диана, умерла обычной, случайной смертью.