На четвёртом круге Арин наконец замер в тени изваяния Исры. Это была одна из семнадцати статуй, воздвигнутых в раскинувшихся рощах Цитадели, и каждая стояла как дозорный посреди бескрайней зелени.

Каменная мать смотрела на сады. Между её изогнутых пальцев лежали свежесорванные каменные цветы. Она стояла на коленях на постаменте, подол её платья ниспадал на землю. В чертах её лица застыла хрупкая грусть.

Именно эта грусть всегда ранила Арина сильнее всего. Как показательно: скульптор долго размышлял, какую из самых характерных черт покойной Исры запечатлеть в вечности, и выбрал именно её скорбь. Не страх, навсегда поселившийся в её глазах, и не судорожное подёргивание пальцев — а ведь Арин помнил всё это так же отчётливо.

— Прости, что долго не навещал, — тихо произнёс Арин. Он убрал сухие ветки, застрявшие в складках каменного платья. — Я был в отъезде.

Ветер растрепал волосы. Пора бы идти к башне, если он хочет оказаться за столом раньше Равейна.

Странно, но мысль о том, чтобы повернуться к Исре спиной, тревожила его сильнее, чем перспектива опоздать на ужин.

Глупость. Каменной глыбе плевать, что её не навещали несколько месяцев. Кусок скалы — это не его мать.

— Я и сейчас как будто не здесь, — признание сорвалось с губ прежде, чем Арин успел его сдержать, и растворилось в угасающем свете. Он всматривался в лицо Исры, пытаясь подобрать слова и объяснить, почему липкий страх внутри разрастается с каждым днём. Мысли о войне преследовали его, давили на плечи. Половина Арина застряла в будущем, половина — в прошлом. Для настоящего ничего не осталось.

— Там была девушка. — Арин опустил взгляд к подножию постамента, чувствуя себя как никогда в жизни маленьким мальчиком. — Ты ведь её видела.

Странно думать о том, что Исра встретила Эссию раньше него самого, но в детстве родители не раз навещали Усра Джасада. Арин ненавидел себя за мысль о том, понравилась ли она Исре.

Впрочем, неважно. Сильвия, скорее всего, напугала бы Исру до смерти, ведь Исру пугало абсолютно всё в этом мире, кроме собственного сына. Арину порой казалось, что мать была слабой — из-за того, как сильно она его любила, из-за мук, которые терпела ради него. Тогда Арин этого не ценил, ведь всё его внимание было поглощено желанием угодить Равейну. Любовь Исры была гарантированной, её не нужно было завоёвывать, поэтому Арин устремил взор на недосягаемое.

«Я не знаю, тот ли я человек, который нужен этому королевству, — хотелось признаться ему. — Что, если я не смогу сделать то, что должно?»

Последние лучи солнца скрылись, забрав с собой остатки красок. Спустя секунды окна Цитадели ярко вспыхнули первыми зажжёнными фонарями.

Арин стоял перед Исрой, но так и не озвучил ничего из того, что хотел сказать. Мертвецу это ни к чему. Женщине, которая погибла на Саммите, осаждённом Маликом и Маликой Джасада.

Он достал из кармана платок и провёл им по контурам её лица, стирая пыль, скопившуюся в складках. Садовники в его отсутствие не утруждали себя уходом за изваянием.

В детстве Арину иногда казалось, что каменное лицо Исры смягчается, стоит ему коснуться её щеки. Что холод уступает место теплу, а невидящие глаза, устремлённые в пустоту, наконец поворачиваются к нему. В те моменты, когда надежда сменялась горьким разочарованием, Арин единственный раз в жизни отчаянно жалел, что не владеет магией.

Он сложил платок и убрал обратно.

— В этот раз я вернусь быстрее, — пообещал Арин.

Он развернулся, оставив мать в темноте.

Путь освещали лишь отсветы фонарей из Цитадели. Вдоль мощёной дорожки тянулись кусты роз, чьи ветви заботливо взрастили до огромной высоты. Вечерние прогулки по саду его не пугали, но он знал, что эти лабиринты наводят ужас на слуг. После наступления темноты они здесь почти не появлялись.

Именно поэтому, когда в кустах раздался шорох, Арин замер.

Ещё один шорох, теперь ближе. Арин залез под плащ и тихо извлёк короткий клинок. Тот едва достигал длины ладони, но перерезал горло не хуже любого кинжала.

Он свернул за угол, пряча лезвие за большим пальцем.

Женщина выросла перед ним в считаных дюймах, чуть не врезавшись лицом в его грудь.

Арин судорожно выдохнул. Он смотрел на неё, не в силах оторвать глаз.

Бархатные карие глаза удивлённо расширились.

— Опять ты, — произнесла она.

Кровь застучала в ушах, и Арин сделал шаг назад. Самым разумным и правильным было бы закрыть глаза и подождать, пока галлюцинация исчезнет.

— Тебя здесь нет, — прошептал он.

— Забавно, — отозвалась Наследница Джасада. — Мне постоянно кажется то же самое о тебе.

Её туника не колыхалась от ветра. Переливающиеся рукава, перехваченные у локтей, свободно ниспадали на запястья. Вопреки здравому смыслу, Арин вспомнил, как сжимал эти руки, притягивая её к себе. Как его переполняли гордость и восхищение перед её силой.

Кудри снова рассыпались по плечам. Его безумию, похоже, было плевать, что настоящая Сильвия редко носила волосы распущенными, предпочитая косу.

— Я сошёл с ума? — спросил Арин.

Она улыблась:

— Мир обратится в руины задолго до того, как рухнет твой разум.

— Не надо, — вырвалось у него.

— Чего не надо?..

— Ты не настоящая. Эти видения — лишь симптомы... истощения. Да. Просто истощение.

Арин сам не знал, кого пытается убедить. В мгновение ока он оказался вплотную к ней. Подобно учёному, застывшему на грани великого открытия или катастрофы, он не мог заставить себя сделать последний шаг навстречу истине.

— Возможно, — согласилась она, ничуть не возражая против его пристального взгляда. — Но что бы ты сказал мне, будь я настоящей?

Она преподнесла этот вопрос на блюдечке лёгкой насмешки, и внутри Арина с новой силой вспыхнуло прежнее раздражение. Она была лишь призраком, но чертовски убедительным. Настоящая Сильвия использовала ту же уловку: разбавляла искренность колкостями, маскировала страх агрессией, а печаль — холодом.

Если Арин был камнем, то она — бурной рекой. Вечно в движении, вечно струящаяся поток, как бы стремительно ни несло её течение и как бы часто она ни разбивалась о скалы.

Ветер взъерошил его волосы. Её кудри остались неподвижны.

— Всё настолько плохо? — прошептала она, видя его окаменевшее молчание.

Плохо? «Плохо» — это лишь приветствие. «Плохо» станет первой строчкой книги, которую Арин собирался заполнить кровью, агонией и словами настолько жестокими, что они прикуют к месту любой язык, попытавшийся их произнести. Страница, где он запишет её судьбу, сожмётся от ужаса перед его пером, а чернилами станет её собственная кровь.

Сильвия опустила взгляд на нож в его руке, затем снова посмотрела ему в глаза и коротко хмыкнула.

Он ударил молниеносно, но она этого ждала. Нож взмыл в воздух: Сильвия резко откинулась назад и пнула Арина в запястье, отчего руку пронзила острая боль. Не успел он потянуться под плащ, как она навалилась на него всем телом, словно разъярённый бык, и впечатала спиной в статую Исры.

— Ты всё ещё думаешь, что я тебе кажусь, — тяжело задышала она. Её пальцы вцепились в лацканы его камзола, прижимая к камню. — Ты бы не дрался так лениво, если бы действительно верил, что я здесь.

Арин принялся изучать россыпь веснушек на её подбородке. Надо же. Рисунок один в один совпадал с настоящим.

Не веснушки —хасанас .

Спорить с галлюцинацией было верхом нелепости, но эта женщина — а теперь, судя по всему, и её призрак — постоянно толкала Арина на безумства.

— Будь ты здесь взаправду, я бы почувствовал твою магию в ту же секунду, как ты ступила на землю Цитадели.

Она удерживала его у статуи с таким завидным упорством, уперев локоть ему в ключицу. Арин едва не усмехнулся. Что ж, ладно. Если его видение жаждет настоящей драки, почему бы не подыграть.

Сильвия хрипло выдохнула, когда колено Арина врезалось ей в живот. Он перехватил её запястье и заломил за спину руку, которой она его удерживала.