Вязкий сон укутывал, мысли звучали всё тише...

...Я шла по лестнице вверх, неуклюже забираясь на высокие ступени. Вокруг ходили люди. В основном мужчины, но они не обращали на меня никакого внимания. Хотя... я смутно понимала, что мне нельзя туда, время спать. Но я сбежала. Куда? Не помнила...

Каменные серые стены, грязные полы.

Голоса грубые, злые.

Слова... Волнение... Всё это проходило мимо. Мне нужно было подняться выше, на этаж. Очень нужно было.

И я шла... наблюдая за собой, словно в теле нас двое.

Ещё ступенька, и ещё. Ноги болели, но я упёрто карабкалась вверх...

Крик. Женский... Я вздрогнула всем телом и заторопилась.

Я знала этот голос, он болью отдавался в груди. Сердце забилось чаще. И ещё один мучительный стон, полный отчаяния и боли. Забравшись по ступеням, я побежала, но передо мной появилась тяжёлая дверь. Я толкала её в слепом желании добраться до той, кто кричал, потому что ей больно...

А я... я должна быть рядом. Должна.

Мои руки вспотели, но дверь не поддавалась. Я слишком маленькая...

Шаги за спиной. Громкие. Уверенные. Сообразив, что меня прогонят, я подбежала к тяжёлой шторе и спряталась за неё.

Снова стон. Громкий, наполненный дрожью. Поджав губы, я пыталась не расплакаться.

...Штора внезапно сдвинулась, и, вскинув голову, я уставилась на маму... Вернее...

— Фера Грета... — шепнула... и услышала, как будто извне, собственный голос: — Мама сильно кричит. Ей больно?

Не понимая, как такое может быть, повернула голову в сторону двери... Мама...

Грудь обожгло чёрным пламенем.

Мама...

— Кто привёл тебя? — память подсовывала мне обрывки некогда услышанных фраз...

Но я не слушала. Мне нужно было туда...

Тьма подо мной заклубилась, убирая все препятствия — дверь, стены...

Я бежала со всех ног... перед глазами мелькнуло злое лицо старухи-лекарки.

— Нечего вам здесь делать. Выметайтесь, — закричала она, замахиваясь мокрой тряпкой.

И в этот момент я увидела её. Она лежала на постели среди грязных, кровавых тряпок, что некогда были простынями. Бледная, измученная. Казалось, только глаза и выдают, что она всё ещё жива.

А лицо... Сабрина... Так похожа... Но нет.

— Мама... — я задрожала.

— Юниль, — обернувшись, уставилась на феру Грету.

Как так?

Вокруг клубилась тьма, размывая очертания комнаты. Я различала лишь кровать и часть окна. Слова... Кто-то что-то говорил, но всё это пролетало мимо моего сознания.

Я видела лишь маму...

Она была обречена... Я отчётливо это понимала. В её взгляде было столько страха, губы шевелились... Но я не понимала ни слова...

Мой взгляд неотрывно следил за ней, и вдруг в голове возник шёпот... тихий, но такой родной:

«...Забудешь меня... забудешь всех, кого любила. Всех забудешь. Проклинаю тебя, доченька. Забудешь, Юниль... И меня, и себя... Всё, что было... Ты будешь осторожна, Юниль...»

Тьма вокруг меня заклубилась... что-то ударило по голове... боль...

Небо... дорога. Огонь стеной... Крики нападающих... Чёрные драконы взмывают ввысь.

«Юниль, осторожно!» — повернув голову, я впилась взглядом в Сабрину, скачущую параллельно на лошади... Её лицо исказилось, и вдруг словно маску я чётко различила её...

Маму... Её глаза... Взгляд, пылающий тёмным пламенем.

«Забудешь...»

Холодный пот сковал тело.

«Нельзя ее помнить... Нельзя» — эта мысль была последней, прежде чем меня поглотила тьма...

Резко выдохнув, я распахнула глаза. По потолку гуляли тени от ветвей деревьев, растущих в саду...

Моя тьма клубилась по полу, наползая на стены. Она словно вырвалась из-под контроля и зажила своей жизнью. Из очертаний появлялись огромные змеиные кольца и растворялись в дымке.

Открыв рот, я с трудом сделала вдох. Тело одеревенело. Я не могла пошевелить даже пальцем.

Боль пульсировала в висках.

Сон ускользал, но не забывался... Я лихорадочно цеплялась за образы, пытаясь собрать их воедино... Фера Грета... Нет, она — моя мама. Всегда была ею... Боль усиливалась, и перед глазами вставала та другая... Среди окровавленных простыней... Бледная рука в синяках, тянущаяся ко мне в последней попытке обнять и прижать к себе.

Я моргнула и почувствовала, как по вискам скатываются крупные слёзы...

«Ты не должна помнить... Будь осторожной, Юниль», — звенело в голове...

Тьма клубилась, становясь всё гуще и тяжелее.

Я же лежала и не видела ничего вокруг, только лицо умирающей женщины... её ладонь, такую холодную... улыбку на бледных, растрескавшихся до крови губах.

— Мама, — выдохнула и тут же заскулила от боли, сдавившей голову словно в тисках...

Льюис Темный

Страх... Я снова ощутил его так ярко.

— Льюис? — Ярвен заметил мой лёгкий ступор.

— Я к Юниль, — пробормотал, — ей нехорошо.

— Ты чувствуешь?

— А ты, Ярвен, разве не ощущаешь свою Астрид? — я невольно оскалился, словно он смел усомниться, что ведьмочка — моя.

— Каждое мгновение, — он кивнул и поднялся с кресла. — Поспеши, сынок. Что бы там с ней ни случилось, ты ей явно нужен.

Не дожидаясь, пока он выйдет, я кинулся на террасу, быстро открыл дверь и вошёл в её комнату.

Тьма вокруг, тяжелыми всполохами... Она отхлынула, словно испугавшись меня... но спустя мгновение принялась ластиться к моим ногам, будто живая.

Слабый стон, наполненный болью, пробрал до мурашек.

— Юниль, — я бросился к кровати.

Упёршись коленом в матрас, склонился над ней. Бледная, губы приоткрыты. Она мелко дрожала, смотрела перед собой и, кажется, не видела ничего. Обхватив её лицо руками, повернул к себе...

— Юниль, — склонился и коснулся губами её века. — Я здесь, моя родная. Я рядом.

Она всхлипнула, заморгала и разрыдалась.

Не выдержав, я обхватил её хрупкое тело и, приподняв, прижал к своей груди.

— Сон, — мой голос упал до хриплого шёпота, — это был кошмар, Юниль.

Она что-то невнятно бормотала, но я не разбирал слов.

Её колотило от ужаса. Не понимая, как с этим справиться, я лёг рядом и притянул её к себе, пряча в объятиях.

— Я рядом, Юниль, и никому не дам тебя в обиду. Никому, слышишь...

— Мама, — пробормотала она... — Этого не может быть... Не может...

— С Гретой всё хорошо, милая, — я гладил её влажные волосы. — С твоей мамой всё замечательно, скоро она родит, и у тебя появится долгожданный братик.

Эти слова должны были успокоить её, но вместо этого рыдания стали громче. Она билась в моих объятиях так, словно ей было физически больно.

— Юниль, — я опрокинул её на спину и навис сверху. — Мне послать гонцов в ваше поместье? Мне сделать это?

Она покачала головой и, потянувшись, обвила мою шею руками.

— Обними... — горячий шёпот, — обними меня, Льюис.

— Всё хорошо, — я снова прижал её к груди, целуя в волосы. — Ничего не бойся... Ничего, слышишь.

Её тело, податливое, жалось ко мне...

Горячее.

Я понимал, что ей плохо, но не мог совладать с собой. Руки сами заскользили по её спине, сжимая ткань влажной ночной рубашки. Хриплые выдохи... Её маленькие пальчики дёргали мои волосы...

Я медленно сходил с ума... Нельзя было ложиться к ней в постель... Но поздно. Думать я уже не мог.

— Юниль... — мои губы нашли её.

Я хотел только лишь успокоить... Только...

Но уже не владел собой. Желание брало верх.

Не ощущая сопротивления, я пил её выдох, углубляя поцелуй, ласкал и подчинял, не позволяя думать...

Её губы отозвались слабой дрожью, едва слышным стоном, который казался мне приглашением в омут страсти. И я готов был опуститься на его дно.

— Льюис, не отпускай... — едва уловимый шёпот смел последние остатки рассудка.

Я восторжествовал.

Мои пальцы впились в тонкую ночную рубашку, в комнате раздался резкий звук рвущейся ткани. Глухо зарычав, сжал её затылок и, отстранив, заставил взглянуть на себя.