Женщины, обмахиваясь веерами, осматривали молоденькую орину. Оценивали.

Видимо, решали, достаточно ли у неё чистая драконья кровь.

Я же накручивала себя ещё больше. Льюис слушал её.

Смотрел на неё!

Закрыв глаза, я зажмурилась.

— Юниль, тебе плохо? — ко мне склонился Олсен.

Я ощутила его прикосновение к плечу.

Прислушалась к чувствам и поняла, что мне всё равно. Ни трепета, ни жара.

Ничего не было. Так, может, обнять брат, друг, но только не любимый мужчина.

Стало так обидно.

Ну почему я не могу смотреть на этого дракона как на Льюиса? Он ведь и заботливей, и внимательнее.

Ну почему? Что с моим сердцем не так?

Плакать хотелось от боли.

Льюис вздрогнул и повернул голову. Наши взгляды встретились. Он встревожился и сел ровнее. Лёгкая улыбка сошла с его губ.

— Юниль, у тебя тьма прорывается, — выдохнул мне на ушко Олсен. — Уже глаз за ней не видно. Успокойся. Я не знаю, что вызывает такую бурю в твоей душе, но прошу, вспомни, что мы в зале и вокруг одни сплетники.

Он сжал моё плечо сильнее.

Льюис и вовсе, забыв, что для него распинается Сабрина, подался вперёд ко мне.

И вдруг отлегло.

Нет! Он ещё не её.

Да, не мой и моим никогда не будет. Но и не её!

Выдохнув, обмякла на стуле.

Льюис продолжал прожигать меня своими тёплыми карими глазами.

Я улыбнулась. Женщины зашушукались, заработали своими жалами во рту.

Сабрина взяла ноты выше, снова заглушая мерзкие шёпотки. В её пении слышались чувства.

Как бы я ни злилась, а признать, что у неё приятный голос, пришлось.

Я обернулась на задние ряды. Ничего не удивило. Орины и лерды таращились на сцену, оценивая молоденькую драконессу, а женщины буквально пожирали меня взором. Дай им волю, и в душе палками поковыряют, ища повод для пересудов.

Усмехнулась и отвернулась.

До Севера не догремит моя слава. А если мама что-нибудь и услышит, так только совет дельный даст, как в следующий раз избежать подобного.

Стоило вспомнить матушку, как я невольно снова уставилась на Сабрину.

Что-то тёмное и холодное зашевелилось в душе. Её магия... так похожая на мою...

Она допела. Склонилась с достоинством. Выслушала аплодисменты и легко вспорхнула со сцены.

А вот и моя очередь.

Ведущий объявил выход, не уточнив, что именно я буду исполнять.

Аделия взволнованно сжала мою ладонь. А вот Комир медленно одобрительно кивнул.

Значит, всё будет хорошо.

Я поднялась и понесла себя вперёд. Мимо сплетников, мимо Льюиса.

Но, не удержавшись, всё же взглянула на него.

Он следил.

За каждым шагом, движением. В глазах тёмный огонёк.

Это придало уверенности.

Взойдя на возвышение, поклонилась. Зал умолк. Ждали.

Ко мне скользнул ведущий.

— Что исполнять музыкантам, леди?

— Ничего, — ровно произнесла я.

Он не понял, но отошел.

А я уставилась на Сабрину, открыла рот, чтобы затянуть шутливую балладу о самодовольной драконессе, которая горделиво всем рассказывала, что истинным её будет первый из воинов, а в итоге её сердце забилось для простого пастуха.

Но... Но слова пошли совсем иные.

Я и сама не сразу поняла, что случилось.

Я пела колыбельную.

Чистым, поставленным голосом. Пела, как когда-то над кроватками своих сестёр. Пела, как мама, укачивая меня в телеге, совсем маленькую. У нас не было дома, иногда даже еды. Холод пробирался сквозь одеяльце... Но она каждую ночь тихо пела мне, и я знала, что всё будет хорошо.

И теперь, глядя на Сабрину, я не понимала, почему именно эта мелодия.

Она вздрогнула. Улыбка сошла с её губ. В глазах больших, чистых появился сначала лёгкий испуг, а после она и вовсе закрыла рот ладонью.

Я продолжала петь.

Опустив руку, она разомкнула губы, и я поняла — подпевает.

Слово в слово.

Это смутило ещё больше.

Мы пели одну колыбельную на двоих.

Пели в такт, глядя друг на друга.

Льюис откинулся на кресле и прикрыл глаза. Он наблюдал за мной. На его губах мелькала мечтательная улыбка.

Я же видела лишь Сабрину, и в сердце разливался предательский страх... В ушах стояли громкие женские крики...

Но... Колыбельная не могла длиться вечно. Пропев последний припев, я замолчала.

Мгновение, и послышались аплодисменты. Хлопали в основном мужчины.

Женщины смотрели... Но мне было всё равно. На негнущихся ногах я спустилась со сцены и направилась к Комиру. И только ощутив, как его ладонь сжимает мою, я успокоилась.

Вечер талантов для меня закончился куда быстрее, чем для остальных гостей. Я была настолько ошеломлена собственным выступлением, что просто не смогла сидеть дальше и делать вид, что всё замечательно.

Нет, это был обман.

Что-то происходило, но я не понимала.

Спустившись со сцены и пересидев одно невыносимое выступление сестёр орин, исполняющих незамысловатый танец, по ходу которого у них бесконечно задирались платья выше щиколоток, я умоляюще взглянула на Комира.

Он всё понял, поднялся и, поклонившись Аделии, протянул мне руку. Правда, за неё схватились мы вдвоём.

— Уведи и меня отсюда, — зашептала рыжеволосая драконесса, — сил нет на это смотреть.

Он улыбнулся, глядя на неё. В его глазах появилась нежность и тихая грусть.

С Олсеном и Кианом попрощались быстро, оставляя недовольных мужчин смотреть это безобразие «талантов» дальше.

... По саду мы шли втроём. В центре наш замечательный медведь, а мы с Аделией по обе стороны от него. Чудес воспитания Комир не проявил, обняв нас обеих за талии. Да и ладно.

Кому какое дело? Если что не нравится, пусть бегут и докладывают нашим папенькам. Повеселят друзей-генералов.

— Ты красиво поёшь, Юниль, — потянувшись, Аделия сорвала с куста маленький розовый цветочек. — Такая песня красивая. Глубокая. И вроде слова незамысловатые, а за душу берёт. Я бы выучила эту колыбельную, чтобы своим детям петь. Напишешь мне слова...

Она не договорила. Комир вдруг остановился. Ничего не понимая, мы взглянули на него. Медведь смотрел перед собой налитыми кровью глазами и, казалось, не видел ничего вокруг.

— Юниль, за генералом Ярвеном бежать? — мгновенно всполошилась Аделия.

— Подожди, — шепнула я. — Комир, братец!

Он снова дёрнулся. Его красивое мужественное лицо скривилось, и он всхлипнул, как ребёнок. Крупные слёзы потекли по его щекам.

— Боги, да что же это? — я обняла его.

Медведь дёрнулся и вдруг засмеялся. Схватил Аделию и притянул к нам.

— Онял, — прохрипел он сквозь слёзы. — Осе онял... Онял...

— Ты понял, — повторила за ним орина. — Твои слова легко разобрать, почему ты не говоришь?

Он судорожно всхлипнул и неохотно отпустил нас.

— За генералом? — повторила свой вопрос Аделия.

Но Комир покачал головой, смущённо вытирая влагу с лица.

— Что ты видел? — шепнула она.

Он снова затряс головой. А после поднял руку и коснулся её губ указательным пальцем.

— Ого утей... и исе к мерти, — промычал он. — Но я онял... Онял... Удет ольно... осень ольно... но...

Он выдохнул. Каждое слово давалось ему с огромным трудом. Часть звуков он произносил через нос, глотал первые буквы. Да и, кажется, дико стеснялся собственного голоса.

— Много путей и все к смерти, — повторила за ним Аделия. — Но ты увидел выход?

Комир улыбнулся и, обняв, притянул её к себе. Поцеловал в висок. Орина смутилась, губы поджала.

— Емья, — выдохнул медведь, глядя на меня.

— Да, братец, мы с тобой семья, — согласилась с ним я. — А Аделия?

Он смутился. А после, тихо засмеявшись, нагнулся и шепнул мне на ушко: