Телега замедляет ход и останавливается. Фермер указывает на разбросанные силуэты коттеджей на горизонте. “Ланко”.

С такого расстояния, в этом гаснущем свете, все выглядит точно так же, как в тот день, когда она сбежала. Иллюзия. Время не могло быть к нему так благосклонно.

Беатрикс слезает с повозки, отряхивает солому и пыль со своей шерстяной юбки. Она лезет в карман и платит старому фермеру несколько пенни за его хлопоты.

“Солнце скоро сядет. Тебе стоит поторопиться”, - говорит он.

“Конечно”, - отвечает Беатрикс, склонив голову.

Он бросает на нее последний оценивающий взгляд, прежде чем погнать своих мулов вперед.

Она смотрит, как исчезает тележка, и впервые за десятилетия думает о своей матери. Она часто говорила Беатрикс, что леди никогда не спешат. На что Беатрикс отвечала, что она не леди, обычно выбегая за дверь. Тем не менее, сейчас она не спешит в Ланко. Не потому, что уроки ее матери наконец-то подействовали, а потому, что после столь долгого отсутствия это похоже на прогулку во сне: туманном и нереальном.

Поначалу ее удерживала дочь, отчаянная потребность защитить ее, даже издалека. Она держалась в стороне все свое детство, держалась в стороне, когда стала достаточно взрослой, чтобы выйти замуж и завести собственных детей, держалась в стороне, даже когда была бы старой и седой. Пока она не ушла бы. Тогда ее удерживал шепот, страх, что истории живут дольше людей, истории о подменышах, феях и проклятых девушках со сверхъестественными, разного цвета глазами.

Но именно страх удерживал ее на расстоянии дольше всего, страх, который всегда побеждал, когда она думала о возвращении. Страх, что ее не было так долго, что ей не к чему будет возвращаться.

Было бы легче забыть, позволить своим воспоминаниям о Ланко превратиться в какое-нибудь размытое воображение: Ланко, отражающийся в луже, или акварельная картина, которой можно любоваться издалека. Но ей нужно помнить. У нее должно быть что-то, чего у нее не украли фейри.

Мираж неизмененной временем деревни тает по мере того, как Беатрикс приближается, проходит мимо покосившихся крыш, осыпающихся стен и одичавших садов. Горстка упрямых коттеджей стоит посреди запустения, отказываясь принять реальность: Ланко умирает. Медленная, иссушающая смерть.

Беатрикс следует по тропинке к опушке леса. Оно подкралось ближе, дюйм за дюймом освобождая грунтовую дорогу. Деревья растут из земли там, где когда-то стоял ее коттедж, отбрасывая тени на сад, заросший вьющимися растениями и ползучим мхом. Она смотрит на навес из листьев, раскинувшийся у нее над головой там, где когда-то была соломенная крыша. Она кладет руку на ствол дуба, шершавый и твердый под ее ладонью, и почти представляет себе Уильяма, ухмыляющегося ей из-за изгиба его ветвей.

Как она могла быть такой наивной, надеясь найти здесь что-нибудь еще? Неужели она забыла, на что способно время, как все исчезает под его тяжестью? Горы, города и кости - все превратилось в пыль.

Она поворачивается спиной к своему потерянному дому и направляется вниз по тропинке. Она задается вопросом, сколько времени потребуется лесу, чтобы вернуть деревню, когда в Ланко не останется никого, кто ходил бы по его тропинкам.

Церковь Святого Иакова по-прежнему стоит на страже над Уаем. Беатрикс рассматривает ее единственную арочную дверь, дубовый крест, гордо выставленный во дворе. Она почти может притвориться, что вернулась в свою деревню, к своей прежней жизни, если не позволит своему взгляду переместиться на кладбище позади нее.

Изменились надгробия. Их стало больше: могилы людей, которых она знала и любила, и тех, кого она вообще никогда не встречала. Там ее родители. Как и Изабелла, Элис и их семьи. Уильям. Их дочь.

Дверь сейчас не имеет значения, единственное, что имеет значение, - кладбище. Ей нужно точно знать, как долго она была без них. Ей нужно увидеть их имена, высеченные на камне.

Эпитафия Беатрикс увядает. Она проводит по неглубоким углублениям кончиками пальцев, как будто впервые заучивает форму своего имени. Но это отличается от гостиницы на Темзе, где она с трудом разбирала буквы и звуки. Это ее имя. Это ее могила.

Странно читать имя Уильяма, вырезанное под ее именем. Она думала, что он женился бы снова, похоронил бы их прошлое и построил новую жизнь. Еще более странно читать это слово "умер". Но другая надпись — четкая и жирная, как будто она вырвалась из течения времени, — заставляет ее сердце упасть до самых внутренностей.

Amor vincit omnia.

Любовь побеждает все. Уильям сказал ей эти слова в день их венчания в этой церкви. Она произнесла их ему в ночь своей смерти, умоляя выслушать ее, даже если он не мог понять. Он вырезал их на ее кольце. На их надгробии.

Ее руки дрожат от гнева, пульсирующего в ней. Она сжимает их в кулаки, смеется, чтобы не закричать. Она наконец-то сходит с ума? Ее любовь победила смерть. Ее любовь вернула ее к нему. И он повернулся к ней спиной.

Она задается вопросом, незаконно ли осквернять собственную могилу.

Ей следовало позволить времени забрать у нее Ланко. Может быть, если ей повезет, это заберет у нее Уильяма следующим, медленно распутав ее прошлое, пока она не забудет, что у нее когда-то была такая жизнь.

Беатрикс отворачивается от могилы, и ее взгляд останавливается на имени, высеченном на камне напротив ее могилы. Ее имя, но не. Она опускается на колени, срывает листья с земли вокруг надгробия. Ей нужно прочитать каждую букву, выгравированную на нем, каждое слово. Ее сердце колотится о ребра.

БЕАТРИКС ГРЕЙС БЕККЕТ

Родился Вудворд 13 июня 1505 года

Умер 16 февраля 1584 года

Он назвал их дочь в ее честь.

На глаза Беатрикс наворачиваются слезы. Ее сердце набухает и разбивается вдребезги, как в первый — единственный - раз, когда она услышала плач своей дочери. Она прожила долгую жизнь. Беатрикс надеется каждой клеточкой своего существа, что она была счастливой. Самой счастливой.

Она счищает мох с камня. Она жалеет, что не приехала сюда летом, что не могла нарвать цветов на прощание, хоть какое-то доказательство того, что она была здесь. Но земля бесплодна и ждет своего пробуждения.

Другие могилы в этом ряду тоже носят имя Беккет. Возможно, дети ее дочери, или внуки, или кто-то еще. Она бродит среди камней, гадая, кем для нее являются эти мертвецы. Она достигает низкой стены и останавливается на том месте, где стояла с Уильямом в день их свадьбы. Последние лучи дня пляшут на поверхности реки далеко внизу.

Она вернулась, чтобы вспомнить. Как будто она могла когда-нибудь забыть.

Ее зовут Беатрикс Этвуд из деревни Ланко.

Она родилась в 1481 году.

Все, кого она когда-либо знала, ушли. Все, кого она когда-либо любила, мертвы. Но она все еще здесь, все еще двадцатитрехлетняя, все еще Беатрикс. Она будет существовать вечно, а не вообще.

27 января 1819 г.

Лондон, Англия

Беатрикс никогда нигде не вписывалась, но никогда она так болезненно не осознавала этого, как в своей работе гувернанткой.

Она отправилась в поместье на поиски профессора Уинфилда, выдающегося английского исследователя истории фей. Точнее, в поисках его обширной библиотеки, о которой только что сообщила лондонская Times. Ее планы пошли прахом, когда она позвонила в колокольчик, и измотанная горничная проводила ее внутрь, отчитывая за опоздание. Беатрикс не успела вставить ни слова, как миссис Уинфилд прошествовала мимо нее в траурном платье, за ней тянулись мальчик и девочка с бледными, заплаканными лицами.

Когда дверь за ними захлопнулась, она осталась неловко стоять в тихом фойе с горничной. Беатрикс повернулась к ней и спросила: “Профессор Уинфилд?”

Служанка перекрестилась и ответила: “Да упокоит Господь его душу”.

Беатрикс никогда не называла себя новой гувернанткой. Она только сказала горничной, что ее вещи скоро прибудут, когда та спросила, где они, и охотно последовала за ней, когда та предложила показать ей ее комнату. Она надеялась побыть наверху одна достаточно долго, чтобы осмотреть библиотеку профессора, но успела лишь мельком взглянуть на заставленные полки, прежде чем горничная закрыла за ней дверь. Ей понадобится больше, чем несколько часов в поместье, если она хочет обнаружить что-нибудь полезное.