И тогда ты продолжишь жить.

Она думала, что после Великого Пожара ей не захочется ничего менять, но Лондон уже не тот город, в который она впервые ступила. Иногда она задается вопросом, волнует ли это кого-нибудь еще в городе, замечает ли вообще кто-нибудь еще; беспокоится ли кто-нибудь из них, что они могли остаться здесь и все равно стать чужаками. Пока она не вспоминает. Никто другой в городе - во всем мире — не видел Лондон так, как она. Она все еще не может заставить себя взглянуть на новый собор, медленно поднимающийся из пепла ее собственного. Все еще пристально вглядывается в лица женщин на улице, как будто может узнать в них ребенка-подкидыша.

Ты будешь жить, чтобы пожалеть об этом моменте.

Она думала, что после Великой Чумы окоченеет до смерти. Она все еще засыпает под литанию о потерянном, прокручивающуюся у нее в голове почти каждую ночь.

Потеряна. Как будто она просто положила их не на то место. Как будто она может найти их снова. Как будто они больше, чем кости в земле.

И тогда ты продолжишь жить.

23 февраля 1711 года

Венеция, Италия

Беатрикс завязывает черную шелковую ленту на затылке леди, стараясь не потревожить светлые локоны, которые она только что закончила укладывать. Мягкие черты лица молодой женщины скрываются под белой фарфоровой маской, изображающей золотой клюв и обрамленной радужными перьями. Конечно, леди Десаллоу выбрала бы павлина.

Беатрикс поняла это в тот момент, когда увидела готовое платье в то утро, когда упаковывала чемоданы для Карнавала. Портному потребовалось четыре поездки в поместье, чтобы довести платье до совершенства: слой за слоем сшитые из синего и зеленого шелка юбки, облегающий лиф, щедро расшитый золотым бисером, и прозрачные рукава, расшитые перьями.

Она упаковала еще три платья на выбор для леди Десаллоу, не говоря уже о подходящих туфлях, аксессуарах и масках. Леди не любила, когда ей указывали, что делать. Иногда она не соглашалась чисто из принципа или — что более вероятно, подозревает Беатрикс, — назло. Это одна из причин, по которой она полюбила девочку, несмотря на все ее усилия не делать этого.

Другие платья, которые леди Десаллоу протащила из Лондона в Венецию, не менее изысканны. Платье цвета слоновой кости, расшитое пастельными цветами, красновато-коричневое, напоминающее Беатрикс осенний лес, и неброское черное платье с серебряными вставками. Неброское по меркам леди Десаллоу, во всяком случае. Теперь все они разбросаны по полу, замененные ярким павлиньим платьем.

“О, я просто обожаю хорошие маскарады”, - изливается леди, разглядывая себя в овальном зеркале туалетного столика, прихорашиваясь, как птичка, которой она притворяется.

Беатрикс видит привлекательность. Никто не узнает, что эта светловолосая женщина с мягким голосом - единственный выживший ребенок графа Уайтхолла. Та самая девочка, которая пять лет назад пропала на две недели и чей отец, после ее чудесного возвращения, заявил, что ее похитили фейри. На маскараде леди Джейн Десаллоу может быть кем ей заблагорассудится.

“Под маской может быть кто угодно. Разве это не романтично?” - настаивает она.

- Да, миледи, - автоматически отвечает Беатрикс, как делала всегда, когда Джейн касалась сердечных дел.

“Я вижу, когда ты меня успокаиваешь”, - упрекает она. “Ты делаешь это уже пять лет”.

Шпилька выскальзывает из руки Беатрикс и падает на пышный цветочный ковер у нее под ногами. Это не может быть так долго, не так ли? Но доказательство лежит прямо перед ней.

Джейн едва успела стать женщиной, когда ее отец предложил Беатрикс место ее горничной. Она вернула потерянный браслет Джейн и не попросила награды. Граф настаивал, что оно демонстрирует честность, что могло бы быть правдой, если бы Беатрикс не была той, кто украла его в первую очередь.

позаимствовала. Она никогда не собиралась оставлять это себе, даже если это была самая ценная вещь, которую она когда-либо брала. Ей просто нужно было узнать историю Джейн.

Сначала Беатрикс не показалось странным, что Джейн высоко оценила браслет - широкую золотую манжету, украшенную эмалью в виде цветущих розовых роз. Эта мысль пришла ей в голову, когда она узнала, что буквы, вырезанные на внутренней стороне, означают "ПРУДЕНС". Судя по тому немногому, что она слышала о леди Десаллоу в то время, она принадлежала к тому типу людей, которые предпочли бы выбросить браслет - и его чувства — в Темзу. Но когда она вернула манжету, по ее слезам было видно, что она действительно дорожит этой вещью. Беатрикс была уверена, что получит ответы в течение месяца.

Только Джейн отказывалась говорить. Она отказывалась есть, отказывалась мыться, отказывалась делать что-либо, кроме как лежать в своей огромной кровати и безучастно смотреть в свое огромное окно. Беатрикс не потребовалось много времени, чтобы понять, что граф солгал. Ей следовало двигаться дальше, но работа означала стабильные деньги, горячую еду и постель, поэтому она осталась.

Она приносила Джейн еду и уносила нетронутые подносы, каждое утро открывала шторы и задергивала их каждый вечер, раскладывала платья и снова вешала их в шкаф неношеными. До утра граф приказал ей любым способом привести в порядок его неблагодарную дочь, если она хочет оставаться на работе. К обеду должен был прийти поклонник.

Беатрикс вошла в комнату Джейн и сдернула покрывало с ее кровати. Девушка вздрогнула, когда холодный воздух окутал ее, но не пошевелилась. Она сказала Джейн, что на этом настаивал ее отец, но Джейн не сказала ни слова. Она сказала ей, что приезжает поклонник, и слеза скатилась по одной щеке, потом по другой.

С Беатрикс было достаточно. Она наполнила ванну самой холодной водой, какую только могла выдержать, и вытащила Джейн из постели. Девочка была хрупкой — похудела за последние недели, — но казалась мертвым грузом в руках Беатрикс. Она опустила ее в ванну с таким всплеском, что та промокла насквозь. Джейн билась, брызгала слюной и обзывала Беатрикс всевозможными именами, неподобающими леди.

Беатрикс находила это милым. Это была Джейн — настоящая Джейн, а не утонченная принцесса, какой ее ожидали видеть отец и поклонники, не убитая горем девушка, чахнущая в своей постели. Беатрикс присела в глубоком реверансе, мокрое платье прилипло к коже, вода из ванны попала ей в глаза, и сказала: “Добро пожаловать обратно в страну живых, миледи”.

И Джейн рассмеялась.

К ней вернулось прежнее меланхоличное настроение, пока Беатрикс расчесывала ее мокрые волосы за туалетным столиком.

“Кто бы ни разбил твое сердце, я уверена, он не стоит всей этой суеты”, - сказала Беатрикс, распутывая золотистые пряди Джейн, точно так же, как она обычно делала с волосами Изабеллы, сидя вместе перед камином перед сном.

Глаза Джейн встретились с ее глазами в зеркале, широкие, зеленые и полные печали. “ Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Меня забрали фейри.

“ Да, миледи, ” ответила Беатрикс. Она подождала, пока установится тишина, затем добавила: “Тебе, должно быть, было страшно совсем одному в незнакомой стране”.

Джейн теребила свою золотую манжету. “Нет, я не испугалась”, - сказала она, глядя на тысячу миль мимо своего отражения. “Я был свободен”.

“ На что они были похожи? - Спросила Беатрикс, стараясь не отрывать взгляда от косы в своих руках.

Они заботились обо мне. Они не ждали от меня ничего, кроме меня самой. Они были всегда так добры. И красивая. Джейн вздохнула, уносимая в океан своих воспоминаний. “Самая прекрасная душа, которую я когда-либо знала”.

Она вскинула голову — вырвала косу из рук Беатрикс - внезапно осознав, что сказала слишком много. Ее глаза встретились с глазами Беатрикс в зеркале, сияющие от страха. “Отец говорит, я не знаю, что говорю. Я был околдован”.

“ Конечно, миледи, ” мягко ответила она. Разве не в этом заключается влюбленность? Но Джейн больше никогда не упоминала о своей волшебной стране.