“ Мне все равно. Но в ее глазах выступают слезы. Он прав. Она умрет здесь, в холоде, голоде, боли и одиночестве. У нее нет выбора.
- Мне не все равно, - говорит Уильям.
Как будто весь лес — весь мир —замолкает при его словах.
“Ты этого не сделаешь”, - уверяет его Беатрикс. Он заботится о ней, как о кроликах, которых он иногда находил страдающими в плохо расставленных силках, - сочувствие лесничего к раненому существу. Она ранена. Она в его лесу. Заботиться о ней - его долг.
“Ты даже не знаешь меня”, - добавляет она. Они не сказали друг другу ни слова с того дня, как она сбежала из леса, оставив его безмолвствовать после себя. Четыре года, кажется, прошли целую вечность назад.
Его глаза встречаются с ее. “ Я знаю, что ты счастлива на этой поляне. Как будто деревья снимают с тебя тяжесть каждый раз, когда ты проходишь под ними. Это единственный раз, когда я вижу твою улыбку. Я знаю, ты часами смотришь в Уай, как будто видишь сотни будущих, проносящихся мимо, но ты возвращаешься в Ланко. Он сглатывает, и у него перехватывает горло. “ Я знаю, ты всегда спешишь. Всегда куда-то спешишь, даже когда тебе некуда идти. Как будто ты боишься, что если ты остановишься хотя бы на мгновение, весь мир пройдет мимо тебя. Что все остальные будут продолжать двигаться вперед, а ты останешься позади, прикованный к месту, как дуб, в то время как все остальные - это река. Пока о тебе не забудут”.
У Беатрикс перехватывает дыхание. - Откуда ты все это знаешь?
“Потому что я знаю тебя”, - говорит он. “Потому что я тоже боюсь”.
“ Ты? Она как будто видит его впервые. Как будто ее видят впервые.
“ Да. ” Он берет ее руку в свою. Она теплая и мозолистая. - Я бы тоже жил в лесу, если бы мог, - говорит он. - Но, может быть, нам стоит вернуться в Ланко... вместе?
Вместе. В этом слове есть обещание, в том, как он осторожно держит ее за руку. Она кивает.
Уильям наклоняется к ней. От него слегка пахнет высохшим потом, шерстью и лесом. Он осторожно поднимает ее с земли, уверяет, что с ней все будет в порядке, когда она начинает протестовать против движения. Но его голос не похож на себя. Он звучит неуверенно. Испуганно.
Беатрикс прижимает поврежденную руку к груди, пока Уильям медленно несет ее к Ланко. Она кладет голову ему на плечо. Он пытается не дать ей уснуть. Он рассказывает ей о своей последней поездке в Глостер со своим отцом, о чудесном аббатстве, которое он там увидел. Но адреналин схлынул — сил заявить, что она больше никогда не хочет иметь ничего общего с Лансо, не осталось. Она хочет домой.
Ее вывернутая рука пульсирует, а израненное тело ноет. Усталость окутывает ее, как покрывало тумана, ее конечности наливаются свинцом, а разум немеет. Голос Уильяма растворяется в тишине.
Беатрикс ворочается в темноте, во рту у нее пересохло, мысли слишком разрознены, чтобы сложиться воедино, она застряла между явью, сном и небытием. Боль теперь стала далекой и отстраненной, как будто она принадлежит чьему-то другому телу, а не ее собственному.
Приглушенные голоса доносятся до ее ушей с кровати. MAMA. Папа. Изабелла. Даже Элис, приехавшая из своего нового коттеджа со своим новым мужем. Беатрикс не может разобрать каждое слово, но она слышит достаточно. Достаточно, чтобы понять, что голоса настоящие.
Нам давно пора подумать...
Возможно, с большим приданым...
Аббатство в Тинтерне...
Тьма снова овладевает Беатрикс, или, может быть, она добровольно погружается в ее объятия, ее единственное спасение от шепота.
14 июня 1605г.
Лондон, Англия
Беатрикс хватает расклеванное птицей яблоко из тележки с фруктами, проезжающей через двор собора Святого Павла, и прячет его под плащом. В животе у нее урчит. Может, она и не голодает, но ноющая боль в пустом желудке изматывает ее так же, как и любого другого. Иногда это достаточная причина, чтобы проголодаться.
Собор выглядит далеко не так внушительно, как в первый раз, когда она увидела его. С той ночи, около сорока лет назад, в него ударила молния, он лишился своего шпиля. Они сказали, что это Божий акт, доказательство того, что жителям Лондона нужно исправиться. Насколько Беатрикс может судить, никто ничего не исправил.
Она лавирует между мужчинами, продающими книги, которые она не умеет читать, и взбегает по широким каменным ступеням мимо нищих, которым она не может позволить себе помочь. Она проскальзывает в сводчатую деревянную дверь собора и опускает капюшон плаща, радуясь, что находится подальше от сырости.
Ее встречает хриплая волна голосов: смех и проклятия, выкрики и шепот, перекликающиеся друг с другом на языках чужих и знакомых. Все вокруг гудит, как самый большой и грубый пчелиный улей в мире.
Торговцы выставляют свои товары взад и вперед по длинному центральному проходу — как будто самая величественная церковь, которую Беатрикс когда-либо видела, всего лишь еще один рынок, — и сплетнями торгуют свободно. Под каменными арками, окаймляющими аллею, обмениваются новостями из ближнего и дальнего зарубежья, непристойными шутками и деловыми шепотом, и иногда мужчины узнают из зала собора нечто большее, чем просто сплетни. Это наименее святое, что Беатрикс когда-либо видела, и ее любимое место во всем Лондоне.
Она откусывает от яблока и прогуливается по проходу, любуясь витражом в восточном конце аллеи. В ту ночь, когда она впервые увидела это, она не могла оторвать глаз. Она подумала, что это похоже на ноготки, цветущие в летнем саду ее матери, за исключением того, что этот цветок был сделан из тысяч кусочков цветного стекла, тщательно подогнанных друг к другу, образуя замысловатое, совершенное целое. Это единственное, что она никогда не устает видеть.
Ничего не подозревающие лондонцы проходят мимо нее, не бросая второго взгляда — или даже первого, - разговаривая, смеясь и занимаясь своими делами. Она оценивает их стоимость, подсчитывая количество марок. Если повезет и у нее останутся монеты со вчерашнего вечера, она может просто устроиться на ночь в гостинице.
“ Ты стремишься спасти свою смертную душу? Мужской голос эхом отражается от сводчатого потолка, как будто его слова были воззванием с небес. От этого по коже Беатрикс пробегают мурашки, даже в этой явно нецерковной церкви. Она следит за словами, находит говорящего, спрятавшегося под аркой в дальнем конце дорожки. Он выглядит совсем не так, как можно было бы предположить по его раскатистому голосу: худощавый лысеющий мужчина с сутулыми плечами и покрытой пятнами кожей. Он стоит на перевернутом ящике, островке в море людей, не обращающих на него внимания.
Он величественно указывает на миниатюрную зеленую стеклянную бутылочку, лежащую у него на ладони. “Один глоток моего эликсира защитит твою душу от зла этого мира”.
Беатрикс давится яблоком.
“ Ах! Может быть, среди нас есть скептик?
Она совершает ошибку, встречаясь с проницательным взглядом мужчины. Он выпрямляется, как хищник, нашедший свою жертву. Она надеется, что это не так заметно, когда она замечает метку.
“ Что в твоем зелье? Она прислоняется к рифленой колонне, увенчанной резными каменными листьями, и пытается казаться незаинтересованной. Она уверена, что этот мужчина лжец. Ее сердцебиение все равно учащается.
Он с энтузиазмом начинает свою речь. “Я лично приготовил эту настойку по рецепту, который достался мне от моей пра-пра-прабабушки. Давным-давно она использовала его, чтобы защитить свою семью от неземных событий в своей деревне. Скажи мне, ты слышал о силе железа?”
Беатрикс закатывает глаза. У каждого дома в Ланко над дверью была подкова, даже у нее. Особенно у нее. “Я в курсе”.
“ Превосходно! Это первый ингредиент: три железные подковы, выкованные в канун Летнего солнцестояния.
Она проводит большим пальцем по гладкому краю узкого обручального кольца на левой руке. Оно совсем не похоже на то кольцо, которое оно заменило. На нем нет выгравированных снаружи дубовых листьев или желудей, внутри нет латинской надписи, к нему вообще не привязано никаких чувств, кроме, может быть, обиды. Она уверена, что кузнец счел ее сумасшедшей, раз попросила железное кольцо в обмен на ее золотое. Он взвесил в руке ее обручальное кольцо, уверенный, что она пытается обмануть его. Он зажал его между зубами и, прищурившись, разглядывал в ярком утреннем свете, пока не убедился, что она не мошенница, а всего лишь идиотка.
