Маме и папе,

американец и британец, которые случайно встретились и полюбили друг друга.

И для Рэя.

Я люблю тебя.

13 Июня 1505 г.

Ланко, Англия

Девушка умирает в тишине.

Она смотрит в никуда, глаза расфокусированы — один насыщенно-коричневый, как у берегов Уая после весеннего разлива, другой сине-серый, как небо над Ланкоу поздним зимним утром. По крайней мере, так говорил ей отец, когда она была маленькой. Уверял всю деревню, когда начался голод. Настоял на этом отец мальчика, даже несмотря на то, что заплатил слишком большое приданое за руку своей старшей дочери. Небеса и земля, величайшие творения Бога, отразились во взгляде его дочери.

Это никак не могло остановить перешептывания.

Один для этого царства, другой для царства фей.

Жители деревни перешептывались друг с другом, бросая настороженные взгляды в ее сторону, когда она шла к реке, прижимая к бедру корзину с бельем. Ее взгляд ни на секунду не отрывался от узкой тропинки перед ней.

Монахини шептались с приходским священником каждое воскресенье, когда она склоняла голову и проходила через арочные двери Сент-Джеймса. Она сомневалась, что даже они молились за нее.

Ее родители перешептывались в угасающем свете костра. Они думали, что она крепко спит, укрывшись одеялом в постели со своими сестрами, но она слышала их, беспокоясь до поздней ночи.

Она слышала их все.

Подменыш.

Волшебная страна.

Проклятый.

Сейчас девушка цепляется за жизнь так же крепко, как эти шепоты цеплялись за нее, ее дыхание прерывистое, сердцебиение замедленное.

Угасает.

Она не хочет умирать, не здесь, не вот так - в своей собственной крови, в своей собственной постели. Она напугана, но больше всего она зла.

Amor vincit omnia. “Любовь побеждает все”. Мальчик прошептал ей это на церковном кладбище, выгравировал на кольце, которое надел ей на палец, и пообещал, что это правда.

Но она умирает, и это ложь.

Любовь не может победить все. Она не может победить смерть.

Сейчас девушка хочет услышать шепот, хотя бы для того, чтобы знать, что она не одна. Она желает мальчика, который любил ее - который все еще любит ее, — и ребенка, которого она никогда не возьмет на руки. Она хочет почувствовать, как прохладная река плещется о ее обнаженную кожу, снова увидеть восход солнца над древним дубовым лесом.

Всем своим умирающим сердцем девушка хочет жить.

Шепот доносится до ее ушей с дуновением летнего ветерка. Это не шепот ее родителей или сестер, ее деревни или ее церкви. Этот шепот такой же древний, как лес, такой же неподвластный времени, как сама река. Только слова те же.

Те же самые слова были произнесены при ее рождении. Те же самые слова, которые следовали за ней подобно тени на протяжении двадцати трех лет ее жизни, теперь эхом отдаются в ее смерти.

Вопрос, определяющий ее ценность. Решающий ее судьбу.

Что делать с Беатрикс?

14 июня 1605г.

Лондон, Англия

Беатрикс не видела снов уже сто лет.

Во всяком случае, она этого не помнит. И она бы вспомнила, она уверена, если бы другие ее сны были похожи на этот. Настолько реальный, что она может поклясться, что аромат дуба и шерсти сохранился на подушке рядом с ней. Настолько реальная, что ее сердце немного разбивается — даже сейчас, — когда она понимает, что это не так.

Уильям мертв.

Она проводит рукой по гладкому полотну, ища теплое тело рядом со своим. Ее пальцы касаются прохладного металла, и неожиданное ощущение выводит ее из полусонного состояния.

Серый свет предрассветного Лондона пробивается сквозь покрытое грязью окно комнаты. Беатрикс с трудом различает россыпь монет, разбросанных по матрасу рядом с ней. Она откидывает с лица растрепанные каштановые волосы и приподнимается на локте, рассматривая монеты. Прошлой ночью она не продалась этому мужчине. Она просто не хотела оставаться одна.

Ночи всегда были тяжелее дней. Когда Лондон спал, а она не могла, Беатрикс чувствовала это неумолимое одиночество всем своим существом. Прошлой ночью это поселилось в ее сердце, как темная яма, края которой осыпались, угрожая поглотить ее целиком. Она сказала себе, что это не имеет никакого отношения к прошедшему дню. Этот мужчина просто был в ее вкусе: высокий и худощавый, с понимающей улыбкой и искоркой в глазах, которая говорила ей, что от него одни неприятности. А неприятности, как обнаружила Беатрикс, были лучшим способом забыть.

Она довольно легко забыла его имя. Забыв, когда выпивала с ним бокал за бокалом, что все, кого она когда-либо знала, ушли. Забыла, когда легла с ним в постель, что все, кого она когда-либо любила, мертвы. Забыла, окутанная темнотой вместе с ним, что она виновата во всем этом.

Солнце взошло, и вместе с ним взошли воспоминания. Уильям, прислонившийся к древнему дубу, ухмылялся как дурак, глядя на ее перепачканное платье и растрепанные волосы. То, как он смотрел на нее в ту ночь, когда поклялся, что они не такие уж разные. Запах леса на его коже, когда он потянул ее в такт их первому танцу. В него. На всю оставшуюся совместную жизнь.

Ее сердце — порочная, подлая штука — предает ее. На ее губах появляется улыбка, даже когда воспоминания разрывают ее на части.

Беатрикс отбрасывает мысли о нем, старается не думать ни о чем и ни о ком. Она собирает монеты, засовывает их под подушку и натягивает на голову тяжелое одеяло. Спать в кровати было редкой роскошью. Она отказывается тратить еще одну секунду на размышления о своем прошлом.

В комнате воцаряется тишина. Беатрикс закрывает глаза, желая, чтобы сон вернулся, погрузил ее в забытье. Шепот заполняет пустоту, из которой она гнала свои воспоминания, ее собственным усталым голосом.

Сто лет и один день.

Ей действительно следует перестать считать.

18 августа 1497 г.

Ланко, Англия

Двенадцать дней. Двенадцать дней пренебрегала своими обязанностями по дому, придумывала самые надуманные отговорки сестрам, игнорировала неодобрительные взгляды соседей, когда шла слишком быстро для шестнадцатилетней женщины — по тропинке к церкви и мимо нее, к опушке леса и мимо нее тоже. Двенадцать дней, а Беатрикс не видела никаких признаков присутствия волка, кроме следов, которые он оставил за собой.

Она ерзает, борясь с оцепенением, охватившим ее спину. В тени дубов прохладно. Еще прохладнее, спрятавшись в подлеске, прижавшись животом к земле и прислонившись щекой к скрещенным рукам. Следы остаются нетронутыми: отпечатки лап размером с ее ладонь глубоко врезались в илистый берег. Теперь рядом с ними идут отпечатки ее собственных маленьких ботиночек, как будто следы были тропинкой, которая должна была привести ее к зверю, которому они принадлежали, а не к пустому лесу.

Кусты на берегу реки шелестят. Ее пульс учащается. Слишком крупный для лисы, слишком тяжелоногий для оленя. Кровь шумит у нее в ушах.

В поле зрения появляется сын лесничего. Беатрикс раздраженно переводит дыхание. Ланко окружает целый лес, и все же он здесь, беспечно прогуливается по ее поляне. Он присаживается на корточки у кромки воды и осматривает следы. Она хочет, чтобы он двигался дальше.

Мальчик встает, вытирает руки о грубую ткань брюк и слушает. Лето изменило его, покрыло веснушками кожу и посветлело каштановые волосы. Он стал самим собой с тех пор, как она натыкалась на него, когда он строгал под деревьями или барахтался в реке, нарушая тишину. Сейчас он, должно быть, на голову выше нее и к тому же шире в плечах, мальчишеская худоба его конечностей исчезает из-за августовской жары. Он долго оглядывает поляну, прежде чем продолжить путь, следуя изгибу реки Уай между деревьями.