“ Добро пожаловать, дорогая, ” приветствует ее молодая женщина в грубом сером платье. Она бросает оценивающий взгляд на Беатрикс и предлагает ей твердую корочку вместо своей коллекционной банки.
“ Я обнаружила— Мне нужно— - Беатрикс не может вымолвить ни слова, охваченная внезапным желанием повернуть назад, передумать. Она крепче прижимает ребенка к груди. Ее дыхание теплое на шее. Неглубокое. Затихающее. Она забирает ребенка у себя и показывает женщине бледного спящего ребенка. “Мне нужно, чтобы ты помог ей”. Она сглатывает от боли, обжигающей горло. “Забрать ее. Пожалуйста.”
Молодая женщина смотрит на строгую седовласую женщину, стоящую рядом с ней, широко раскрыв глаза.
“ Она ваша? - спрашивает пожилая женщина. Беатрикс удивлена мягкости в ее голосе.
“Нет”, - признается она, и эта правда вонзается осколком стекла в ее сердце. “Подкидыш. Она умирает с голоду.
“Тогда дай ее сюда”, - говорит женщина, уже протягивая руку к ребенку.
Беатрикс позволяет увести ее. Она не понимает, как ее руки могут чувствовать себя такими пустыми, когда то, что из них извлекли, было таким легким.
“Мы о ней хорошо позаботимся”, - говорит молодая женщина. Мягкое увольнение, но все же увольнение. Она снова протягивает Беатрикс черствый ломоть хлеба.
Беатрикс это не принимает. Сегодня вечером она предпочла бы проголодаться.
Она целует малышку в макушку, покрытую пушком. Ей жаль, что она не может оставить ее с какими-нибудь напутственными словами мудрости, благословением на трудный путь, который ей предстоит пройти. Но слова, с которыми она выросла —Будь хорошей девочкой и держись подальше от неприятностей— это последнее, чего она пожелала бы ребенку. Единственная мысль, которая стучит у нее в голове, подгоняемая биением ее собственного сердца, не может быть правдой. Она ничего не говорит.
Она лезет в карман юбки и обнаруживает там монеты, тяжело прижатые к бедру. Все, что она нашла в том отмеченном чумой доме; все, что принадлежало ей до того, как она переступила его порог. Каждая монета предназначалась для ее побега.
Она вытаскивает их и бросает в жестянку для женской коллекции.
4 сентября 1666 г.
Лондон, Англия
Прошло два дня, а Лондон все еще горит. Едкий запах дыма застревает в носу Беатрикс, щиплет глаза и вцепляется в горло даже в соборе Святого Павла. Небо за розовым окном темное, ложные сумерки покрытого пеплом неба.
Она сидит под одной из каменных арок, вне поля зрения. Вереницы людей снуют по аллее, притихшие и серьезные, совсем не похожие на шумные толпы, которые были ее убежищем на протяжении многих лет. Даже в разгар эпидемии в соборе Святого Павла кипела жизнь. Не такая веселая, как в первые дни ее жизни, но среди тех, кто шел по этому проходу, чувствовалось скрытое взаимопонимание, дух товарищества. Король отдал свой город болезни, но они этого не сделали. Но чума была невидимым врагом. Они могут видеть приближение пожара. Страх осязаем, почти такой же густой, как дым, душащий город.
Типографы и книготорговцы с близлежащих улиц несут в склепы все, что могут: стопки бумаги и книг, ящики с чернилами, бочонки с клеем, лотки со шрифтами. Некоторые даже тащат свои печатные станки сквозь толпу, отчаянно пытаясь спасти свои средства к существованию от надвигающегося пламени.
Они не единственные. Горожане со всего Лондона наполняют церковь и ее двор самыми ценными вещами своей жизни. Поток людей нескончаем, и Беатрикс задается вопросом, все ли склепы набиты битком. Ей нечего прятать на хранение. Она восхищается людьми, которые это делают. Как они решают, что стоит сохранить, а от чего отказаться?
Люди остаются, слоняясь по улице или находя тихий уголок для отдыха. Собор - самое безопасное место для поиска убежища от огня, с его каменными стенами и широким двором, который сдерживает пламя. Что бы ни происходило в остальной части Лондона, собор Святого Павла не сгорит.
За исключением того, что это так. Пожар начинается на крыше, ветер уносит одинокий уголек. Беатрикс бежит из собора вместе с остальными, молчаливая в своем неверии. Собор Святого Павла не может гореть. Он ремонтируется, уже обнесен деревянными лесами, рабочие готовятся вернуть ему былую славу, точно такую же, как в ту ночь, когда она впервые увидела его. Его собирались спасти. Это было предназначено для спасения.
Снаружи Беатрикс стоит так близко, как только осмеливается. Пепел с остальной части Лондона разносится по ветру, как гигантские хлопья снега. Огонь лижет каменные стены, поднимается по лесам до свинцовой крыши. До небес. В темноте летают искры, мимолетная замена звезд, которые она больше не может разглядеть сквозь дым. Жара невыносимая. Она пятится, и пятится, и пятится, но она не может уйти, не может бросить церковь. Как будто она стоит на страже.
Строительные леса сгорают дотла — растопка израсходована, — но собор уже горит. Языки пламени танцуют на разноцветном стекле витрины-розы. Жидкий свинец стекает по стенам - всему, что осталось от крыши собора, - подобно расплавленным слезам стекает по грубому камню, заливая двор и улицы за ним серебряной рекой.
Пламя мечется по собору, голодное и дикое. Оно пожирает каждую книгу, каждый клочок бумаги, каждую любимую и лелеемую вещь. Все, что жители Лондона так усердно пытались спасти — думали, что будет в безопасности, — исчезло.
Розовое окно трескается. Из центра стекла выбегает паутина, и идеальное целое снова распадается на кусочки. Он разлетается вдребезги, осыпая двор дождем из цветного стекла и обдавая его жаром. Черный дым вырывается из зияющей дыры в ночь. Смертельная рана.
Тогда что-то в Беатрикс ломается, трескается и разлетается вдребезги, как окно-роза. Собор простоял столетия. Далекий от совершенства, поврежденный и изломанный; отчаянно нуждается в ремонте. Но все еще стоит. Он дал ей убежище в ее первую ночь в Лондоне. Теперь это руины.
Как это может просто исчезнуть?
Иногда все неподвижно, а она движется. Иногда все движется, а она неподвижна. Но не здесь. В лесу нет времени.
Искра взмывает в воздух, танцует среди ветвей, вырисовываясь силуэтом на фоне темнеющего неба над ней. Беатрикс наблюдает за этим, яркая, свободная и исчезнувшая. Сбежала.
Она плотнее закутывает плечи шерстяной шалью; с заходом солнца воздух становится прохладнее. Она глубоко вдыхает аромат древесного дыма и сырой ночи. Все тихо, и она неподвижна.
Ты будешь жить, чтобы пожалеть об этом моменте.
Она смотрит на танцующее пламя своего походного костра. Представляет, что пережила ту ночь. Что она держала на руках свою дочь, укачивала ее, пока та не заснула. Что она показала ей, как плести венки из цветов для ее собственных непослушных волос. Что Уильям вывел для нее целую ферму животных и научил лазать по яблоням за их домом.
И тогда ты продолжишь жить.
Она могла бы провести остаток своей бесконечной жизни, гадая, что случилось с Уильямом. Гадая, какой жизнью жила ее дочь без нее. Гадая, стоило ли ей возвращаться той ночью. Стоило ли ей возвращаться в Ланко после каждого из них. Или она может забыть о них. Похорони память о них глубоко в ее сердце и возведи вокруг нее стену, достаточно прочную, чтобы они никогда больше не смогли причинить ей боль.
Это то, что сделал Уильям после того, как изгнал ее с их ребенком на руках?
Ты будешь жить, чтобы пожалеть об этом моменте.
Она смотрит в огонь до тех пор, пока от него не остаются только тлеющие угольки, пока от них не остается едва заметный пепел. Она не так далеко от Лондона, меньше чем в дне пути на юг в крестьянской телеге. Но, поглощенная темнотой, она может быть где угодно. В любое время.
Она воображает, что ждет Уильяма. Что он выйдет из тени деревьев, посмотрит на нее с этим блеском в глазах и пригласит на танец. Что она вложит свою руку в его. Что он прижмет ее к себе. Что он никогда ее не отпустит.
