Туземцы улыбались, кивали, но никто Поджигателя за ухо оттаскивать не спешил.

- Да чтоб вас всех!..

Проводники уложили «багаж» в лодку, взялись за вёсла-шесты. Пацанёнок ужом проскользнул к её носу, откуда его выковырять можно было только после того, как весь груз отнести обратно на берег. «Лодочники», казалось, вообще на него никакого внимания не обратили.

- Тебе пора!- сказала Уминовара.

Да я, вообще-то, и так уже понял, что пора…

Я неловко взял её за плечи и поцеловал в щёку. У этого народа поцелуи как-то не приняты: они обходятся прикосновениями, а поцеловать в губы, да ещё при всех – этого тут не понимают. Вот и получилось наше прощание каким-то скованным, неумелым, как будто бы малые бестолковые детишки расставались, неумело подражая взрослым.

Я устроился на корме, усевшись прямо на дно. Почти сразу же провожающие начали один за другим задирать головы в небо, слегка раскачиваться, впадая в транс.

Уминовара затянула прощальную песню самой первой. Её грудной голос зазвучал высоко и чисто: что-что, а петь она умела превосходно. Помогая себе, она принялась то и дело поднимать руки, складывая их ладошками возле груди, а потом опускать, слегка разводя в стороны. Её ноги, вроде бы просто переступая с одной ступни на другую, на самом деле плели замысловатый танец, и как-то так получалось, что, растягивая мелодию без слов и выполняя простенькие движения, она создала целую картину – рассказ о том, как в её жизнь ворвался великий воин, завоевавший её сердце, который сейчас уходит навсегда. Ну, «великий» - это я, скорее всего, прихвастнул, но, глядя на Уминовару, с потрясающей ясностью осознал, что слова, собственно, были в её песне и не нужны – и так всё ясно!

Толпа на берегу тоже запела, причём её звуки не перебили песню Уминовары, а лишь мягко обволокли её словно материнским пледом, словно сочувствуя и подбадривая именно в тех местах, где было нужно. Воистину, такого потрясающего хорового пения, способного ублажить даже капризный слух иного короля, которому давно приелись все самые лучшие развлечения, я не слышал ни разу в жизни! И эта песня могла звучать в полную силу жить там, где родилась: на берегу реки в диких джунглях, разливаясь парным молоком во влажном воздухе…

Я, невольно поддавшись очарованию мелодии, невольно притушил в груди боль очередной разлуки, и лишь зачарованно внимал потоку печальных звуков, который полностью затопил меня… чуть слезу не прошибло!

Лодочка тихо шла вверх по течению, оставляя позади чарующие звуки, разливающие подсердечную грусть-тоску женского расставания с возлюбленным.

А Тесть на прощание со мной не пришёл. Брат – тот был, а вождь – нет. Ну, не больно-то мне и хотелось его видеть! Да и как певец он, небось, никакой…

О, кстати – Брат, уже едва различимый в отдалившейся куче народа, на прощание вскинул руку. Он ещё не оправился окончательно от ран, и до дуэли у нас дело так и не успело дойти. Но, быть может, его как-нибудь ещё занесёт в наш город по делам… я тоже махнул ему рукой.

Никто, кроме Брата, мне рукой так и не помахал. Песню – да, спели, а вот руками не махали…

Наша лодочка причалила к бамбуковому поселению – тому самому, где лечили мою рану. Я отказался от всех подарков, что мне насовали в дорогу: проводники, конечно, будут покорно тащить их через джунгли, но ведь у границы они меня всё равно бросят – и что потом? Устраивать распродажу? Кому?- обезьянам, или сидеть дожидаться, пока на меня не набредут охотники другого народа?- так ведь не факт, что им что-то захочется купить, а, если и захочется, то денег при себе не будет. Они вообще ходят в одних юбках и бусах – куда им деньги-то прятать? Да и не будут они со мной торговаться: подвесят на палку и потащат на разборки, как уже было, но только не факт, что на этот раз меня не зажарят-таки на ужин. Убить одно-другого и пообещать, что нарожаю им взамен десяток?- не факт, что снова прокатит… и другой такой Уминовары я точно нигде не найду! А вот наткнуться на вождя без чувства юмора – да запросто!

Так что нафиг-нафиг! Бросаем весь подарочный хабар!

Ушлый Поджигатель высмотрел себе в общей куче барахла цацку-амулетик и подвесил на шею, став крутым и гордым, как вояки Кудрявого в горах Божегории. Местный народишко мигом расхватал всё – я едва успел защитить съестные припасы. Справедливости ради надо сказать, что всему виной стало моё плохое знание местного языка: я не сумел внятно объяснить, что дарю, а что – нет.

С местом ночлега тоже вышел казус: нас повели в тот самый дом уважаемой знахарки, которая врачевала нас с Уминоварой, но я, испугавшись действия глюкогенного дыма её трав, высказался решительно против, и, позабыв классический язык своей страны, перешёл на солдатский сленг, оказавшийся тутошнему «бургомистру» совершенно непонятным. В конечном итоге моё энергичное мотание головой он всё-таки верно расценил как полнейшее несогласие и подобрал нам для ночёвки другую халупу.

А с утра мы двинулись в путь.

До границы мы добрались без приключений, всего лишь с одной ночёвкой, и мои проводники, раскланявшись с нами, повернули назад. Эта «граница» представляла собой обычную речушку, не имевшую ни моста, ни охраны, ни сборщика податей за проезд. Одно слово – дикари.

Я невольно задержался, как будто пересечение паршивого ручейка и впрямь отсекало меня от чего-то важного и значимого, хотя на самом деле я всего лишь покидал землю, где тамошние правители были мне не рады, и вступал в земли, где тутошние, скорее всего, оторвут-таки мне голову. Но, вот поди ж ты… что-то засосало в груди, как-то взгрустнулось – почти что так же, когда мы вступали на борт корабля, чтобы пересечь океан.

Поджигатель сначала пытался дёргать меня, но я от него отмахнулся, и тот принялся строгать ножиком какую-то палочку, перестав обращать на меня внимание.

Я вздохнул и, стянув рубаху, выдернул из её воротника иголку – ту самую, которую я использовал для того, чтобы парализовать жениха Уминовары во время боя с ним. Моя подруга держала её в своей коллекции милых артефактов на молельном столике, но, когда я засобирался в дорогу, вернула обратно мне на воротник: мол, в неё собираются души всех тех, кого я убил, и это даёт мне дополнительную силу, увеличенную страстью её горячих молитв. Я внимательно посмотрел на эту вещицу: ну, иголка как иголка, ничего особого, и мы не верим, что души покойников могут жить в вещах. Слегка прихвачена ржавчиной: я такие приобретаю на каждый новый поход, а потом они всё равно ржавеют при стирках или теряются.

Я зажал иголку в кулаке и, размахнувшись, зашвырнул её в сторону земли, которую покидал. Прошлое должно остаться в прошлом.

Пора было идти дальше.

Надо честно признать, что без пацанёнка-поджигателя моя дорога была бы гораздо труднее. Этот пронырливый шкет то и дело приносил птичьи яйца, замаскированные так, что в наших лесах подземные грибы найти проще, а пару раз даже ловил мохнатых пауков размером больше моего кулака. Этих тварей, оказывается, сначала на огне палят, как свиней, чтобы выжечь все их ядовитые волоски, а потом вполне себе ничего: харчевать можно.

Один паук оказался беременной самкой, нагруженной пузырём с янтарно-жёлтой икрой – оказывается, это и вовсе деликатес! Поджигатель хотел отдать мне её всю, но я решительно отказался: в наших реках такая икра есть только у жутко ценных пород осетровых, и в ресторациях, как рассказывал Кашевар, её подают за бешеные деньги, так что нечего привыкать к роскошной жизни… и пацану радость.

Натыкались мы и на слоновые фекалии: если покопаться в древних, почти перегнивших остатках, то там можно найти жирных, в палец толщиной личинок, похожих на наших навозных червей, из которых майские жуки вылупляются – и ничего, в пищу тоже вполне годятся.

Пацан открыл мне много разных секретов пропитания в джунглях. Например, что навозных червей лучше всего не сразу тащить в рот, а сначала выдавить из них их экскременты, ополоснуть в ручейке, насадить на тоненький прутик и слегка притомить над углями. Драть его было явно было некому, засранца эдакого… этот его совет немножко запоздал, а он, вместо того, чтобы меня одёрнуть, следил за мной с искренним любопытством.