- Эй, хозяева! Выходи на улицу! Всем на пристань! Всем на пристань! Выходи, а то хуже будет!

Плетень, служивший дверью, приоткрылся, и на пороге возник старик, которого, если и убьют, то никому не жалко:

- Хто тама? Чаво надоть?

- Так, старый хрен, поднимай всех своих, выводи во двор! Живо! Не то спалим вашу халупу ко всем ***!

- Мы никого не трогаем…

- Быстро, я сказал!- я показал дедку свою зажигалку.- Всё понял?! Не зли меня! Позади нас – солдаты, эти вас просто поубивают всех безо всякого базара… давай, соображай!

Я кричал в полный голос, чтобы меня в доме услышали все – даже те, кто забрался в подпол.

Из халупы вышла сгорбленная бабка, потом молодуха, трясущаяся словно пальма во время урагана, за которую цеплялось трое плачущих ребятишек, тогда как их мать еле-еле ноги передвигала, дико озираясь на вооружённых полуголых грязных мужиков. Где её муж, я спрашивать не стал – иначе она совсем свой невеликий разум потеряет.

Я ухватил бабёнку за локоток и решительно потащил к соседскому дому, шепнув на ухо: «Всё будет хорошо, не дрейфь!». Она заметно успокоилась; детишки тоже поутихли, хотя полностью развозить сопли не перестали.

Я смял ногой хлипкий плетень и зашёл к соседям. Опять заработала дипломатическая лопата, опять я начал переговоры:

- Эй, есть кто живой? Выходи на улицу! Всем на пристань! Всем на пристань! Ваши соседи тоже идут – посмотри в окно!

По всему посёлку слышались крики; кое-где бабахнули выстрелы. Бабский вой разгорался как пожар – по мере того, как толпа, гонимая к берегу, становилась всё больше.

В одном из домов на нас выскочил молодой мужик и безо всякого политеса замахнулся на меня топором, поднимая его двумя руками. Я ударил его ногой в живот – его отбросило и припечатало к стенке; топор, стукнувший обухом о дерево, отлетел в сторону.

- Ты, придурок!- обругал я его.- Тебе что, жить надоело? Да хрен бы с тобой, но солдатня всю твою родню поубивает и повесит! Не соображаешь, что ли?!

Да, этот мужик наверняка был среди тех, кто стоял на баррикаде. Быть может, даже зарубил кого-то. Будь на моём месте кто-то из военных – они бы его тут же сразу и порешили. Но я не собирался убивать жителя чужой страны, будь он хоть трижды бунтовщиком,- тем более, что меня запрягли на такую грязную работу насильно и за неё платить не собирались. Это не мои проблемы и не моя страна.

Сопровождавшие меня товарищи, видя такое дело, тоже не полезли убивать безоружного. То ли в чём-то были со мной согласны, то ли опять сработали вбитые рефлексы «не спорь с начальником» - не важно: главное – ненужная кровь не пролилась.

После нескольких часов «боя» и сбора местного населения мы, переломав заборы, растоптав грядки и распугав домашнюю живность, кое-как согнали к лодочным причалам нестройную толпу ревущих детей, перепуганных баб, зашуганных стариков и хмурых мужиков, красовавшихся то фингалами, то порванными рубахами. Нескольких связанных матросы держали отдельно от общей кучи народа.

На берегу стоял офицер – тот самый, который пришёл сюда «гостем» на нашем корыте. Окинув презрительным взором униженных людишек, он развернул трубку пергамента и, прокашлявшись, «корабельным» гласом начал вещать про новые порядки:

- … и переводится на военное положение с размещением временного милицейского гарнизона. Отныне и вплоть до особого распоряжения всем судам разрешен выход в море для ловли морепродуктов лишь при наличии на его борту представителя временного гарнизона. Посещение других островов категорически запрещается. Приём жителей других островов и других селений категорически запрещается под страхом немедленной смертной казни.

Охрана общественного порядка, контроль исполнения данного распоряжения и исполнения карательных мероприятий поручается временному милицейскому гарнизону. Его содержание возлагается на общину на всё время его пребывания – вплоть до прибытия гарнизона военного. Лица, препятствующие выполнению гарнизоном его обязанностей, по закону военного времени подлежат немедленной смертной казни без суда и следствия.

Собранный народишко, изредка всхлипывая, с плохо скрытой неприязнью тупо пялился на лощённого глашатая, мало чего понимая в излагаемой инструкции, кроме угрозы «немедленной смертной казни». Конечно, проще было бы показать здоровенный кулак и сказать: «Никуда не шляться и чужих не пущщать, сукины дети! Слушаться вот этих обормотов как Господа Бога нашего! А не то…» - и короче, и проще, и быстрее дошло бы. Но так у нас как-то не принято. Не умеют у нас начальники строить доходчивые речи. Видать, уверены, что заковыристое словцо парализует народную волю и на корню отобьёт желание спорить. Особенно воевать.

- Всем всё понятно?!- грозно вопросил офицер, грозно оглядывая забитых людишек, опускающих глаза под его соколиным взором.

Люди молчали. Глашатай, неторопливо и многообещающе скатав пергамент обратно в трубочку, завопил:

- Ра-зой-дись!

Эта война пошла как-то не так…

Когда бывалые головорезы, разгорячённые боем, захватывают населённый пункт, то сразу же начинается бешеная круговерть изнасилований и грабежей. У людей реально срывает крышу, и они творят такое, что потом валятся спать как убитые.

А тут было всё не так. Боевая ярость разгореться не успела: мы только-только залезли на единственную баррикаду – и бой тут же закончился. Потом занимались сгоном населения в общее стадо, опасаясь выстрела в спину. У нас при этом убили ещё одного, а другого – ранили, но это была уже не война, т.к. мы не рвались убивать врагов, а сами боялись погибнуть по-глупому.

Потом флотский офицер полчаса трубил нудную речь, настолько головоломную, что башка и правда могла лопнуть. Какой уж тут азарт… да тут у любого слона хобот обвиснет!

По окончании подавления мятежа Капитан приказал нам заниматься перевозом на берег наших шмоток и запасов продовольствия. Не успели мы завершить эту работу, как военные матросики сорвались по шлюпкам и отбыли на свой корабль, забрав повязанных пленных и сделав нам ручкой на прощание. Несмотря на палящее солнце, сразу стало как-то зябко – между лопаток пробежал пугающий холодок. Все мои товарищи тоже сразу присмирели, а идея сорваться и бежать в деревню в поисках богатств и девок так и осталась недозревшей. И даже сам Капитан, браво разгуливающий на своей деревяшке с неразлучным попугаем на плече, не торопился отдавать боевой приказ поискать по домам что-нибудь ценное… да хотя бы жратву! Ведь что было объявлено?- «содержание временного гарнизона возлагается на общину». А наш кэп приказал еду с корабля отгружать. Это как понимать???- да так: старик боится идти на конфликт с местными, ерундовая заварушка напрочь погасила его задорный запал.

Разумеется, в нашей команде непременно нашлись бы жаждущие приключений и прочих сладостей жизни. Вот только бравый пыл моих товарищей несколько охлаждала мысль, что всё не так просто: у этих рыбаков, оказывается, огнестрел тоже есть. Ну, может, и не у них лично, а у каких-то непонятных «городских», но ты попробуй их тут зачисти силами одной нашей непутёвой команды, такие дела делать не умеющей! Да и сами рыбаки показали, что кидаться в драку с топорами вполне готовы. То, что моряки забрали зачинщиков или ещё каких самых горячих, нас ни разу не расслабило.

Мы, выгнав хозяев, заняли несколько домов у причала, а весь следующий день занимались построением некой линии обороны. Мы вытащили свой кораблик на берег даже без помощи местных мужиков, а брёвнышки для такой работы взяли, разобрав пару сараев. Эти же брёвна затем использовали для построения уже своей баррикады, укрепив хлипкий заборчик, отделяющий наши дома от соседей. Её мы собирали, что называется, «с миру по нитке»: телеги, двухколёсные тачки, столы, лавки, доски, оглобли, жердины, брёвна, лодки, обнаруженные в разобранных сараях, пустые бочки – и местные, и доставленные с нашего борта… получилось хлипенько и смешно, но, как и на корабле, вдоль этой линии постоянно дежурила сменная вахта. Причём, весь наш огнестрел, все пять стволов, морячки послушно сдали на вахту, а хозяин пистоля мог взять его в руки лишь тогда, когда сам выходил в боевое охранение – и никак иначе.