Боевой шлем подсказал ему, что на обратной дороге тоже кто-то маячит: засветились сигнатуры невидимых во мраке людей, причём имеющие красный контур – значит, вооружены. Юродивый уложил сомлевшую Ведит на дорогу, а сам начал вытаскивать из разгрузки бруски мин, ставить на них время 20-30-40 секунд и швырять во тьму, по сигнатурам. Там точно шныряли безнадёжные лопухи: ведь знали же, должны были знать, что в армии появились ручные бомбы, и, вместо того, чтобы проявить осторожность,- с торжествующим гвалтом, гурьбой кинулись на звуки падения, словно уличные собаки на заманчивый шум падающих мясных костей.

Неудивительно, что я шёл по следам Юродивого как по заброшенному кладбищу, на котором всё тихо, и где никому ничего уже не надо… Этот отморозок и во время бега по аэродрому незаметно уронил себе под ноги две мины, взрывавшиеся аккурат тогда, когда к ним подбегали догонявшие их преследователи. Опасный тип!

Ведит очнулась, слава Пресветлому! Значит, всё будет хорошо… Надо же: только что я методично убивал беззащитных обывателей, в т.ч. стариков, женщин и детей, и вдруг на моё сердце упало резкое облегчение, почти счастье, что жена пришла в себя. Оказывается, во мне ещё не всё человеческое умерло!

Я тогда вдруг почувствовал себя полным идиотом: КИНО, войны, «драконы» - всё это приходит и уходит. А на самом деле мне всегда нужна лишь моя вторая половина. Без неё я – лишь половина меня. И мне по-настоящему нужно лишь то, чтобы она всегда была рядом. А я втянул её в смертельно-опасное дело, словно мне весь ум отшибло... Да я всю эту планету готов обменять на её жизнь, а кинулся гоняться за какими-то дурацкими игрушками, которые у нас уважительно называют "драконами", а на Станции над ними просто посмеялись бы!

- А теперь – вторая задача!- провозгласил я, едва лишь командиры остальных трёх групп подтвердили, что все их бойцы вернулись.

Эта вторая задача, с точки зрения моих уважаемых читателей, выглядела и вовсе откровенным бандитизмом. Недалеко от божегорского научного городка приютилось древнее село, где жили ещё не горцы, но люди, уже очень мало похожие на жителей долин. Думаю, когда-то, давным-давно, их предки бежали в эти места, чтобы укрыться от королевских налогов и податей, но беспощадная цивилизация нашла их и тут. Пришлось этим дикарям свыкнуться с мыслью, что некоторые их бойкие бабёнки начнут получать доходы с плотских утех охранного гарнизона, а остальные – от продажи свежего молока, сыра и мяса для остальных обывателей.

Так вот: нашей целью в этой деревне было… грабёж местного населения на предмет одежды и лошадей. Дело в том, что наши костюмы, сколь бы великолепными они не являлись, требовалось как можно скорее бросить до последней нитки – даже исподнее. На Станции бытовала железная уверенность, что любая тамошняя тряпка содержала в себе скрытый маячок, а, значит, нас в нашей экипировке могли бы собрать как грибы в лукошко,- одним удачным заходом любого боевого модуля. После вчерашнего бунта попасть обратно на Станцию никому не улыбалось совершенно, поэтому эту простенькую операцию мои бойцы провернули воистину с величайшим вдохновением!

Имелся ещё один тонкий момент… не знаю даже, как бы половчее начать его обрисовку. Мой уважаемый читатель, скорее всего, наслышан, что после кровавой победы ополоумевшие бойцы имеют давнишнюю привычку кидаться на всех женщин захваченного населённого пункта, причём иной раз не особо заморачиваясь на возраст. Так вот: наша космическая экипировка отлично защищала нас даже от недалёких плазменных взрывов, но при этом она не менее успешно защищала и всех попавшихся нам женщин от нас, ибо древняя, рутинная процедура снятия своей одежды превращалась в сущую пытку, которую практически невозможно выполнить чисто своими силами.

Вы, вообще, можете представить себе подобную досаду?- нет, не можете! А я это видел! Я в шлеме слышал такие стоны и завывания из-за упускаемых возможностей, что не приведи Господь! Уверен, что и ополоумевшие от ужаса бабы, видя перед собой полупрозрачных призраков в мимикрирующей броне, у которых вместо лица наблюдалась гладкая чёрная поверхность, и сами были бы рады поскорее отдаться, чтобы хоть как-то ощутить себя в привычной для себя обстановке, отключив мозги, да не тут-то было!

Представьте себе: врывается на подворье группа вот таких дьявольских чудищ, пинком отшвыривая злющую дворовую собаку так, что только перья летят выше забора, а куры и кошки кудахчут так, разбегаясь во все стороны, что мама дорогая. Для морального подавления возможного сопротивления нападающим рекомендуется издавать истошные вопли, делать побольше разных движений, лучше – разрушительных, создающих дополнительный шумовой фон: у мирных жителей обычно от всего этого цирка голова идёт кругом. Ну, кто-то отчаянный может и броситься с деревянными вилами наперевес на напавших, а то и с топором – только лишь затем, чтобы в следующее мгновенье отлететь от яростно надвигающейся стенки напавших ворогов: сельский инвентарь – в одну сторону, а лапти – в другую. И потом иди ищи свои зубы по всему подворью…

И вот эти ужасные призраки хватают хозяина подворья за бороду и требуют… мужские шмотки! Любые! Все, какие есть! Глядя на него смертной чернотой забрала…

19 человек никак не смогли бы окружить деревню плотным кольцом – я видел, как местные пейзане улепётывали во все стороны, завывая от дикого ужаса нереальности происходящего. Какой-то мальчонка бежал, прижав к груди щенка, весело тявкающего от такой чудесной игры; бежали старухи, удерживая руками задранные подолы. Заполошно загудел колокол здешнего храма, но мгновенно захлебнулся в чёртовых всполохах плазменного разряда… завыла тоскливо собака – в точности как там, в городке.

То, что жители села разбегались перепуганными тараканами, меня ни капли не волновало: городской гарнизон находился в моральной прострации, получив тяжелейшие потери и не причинив нападающим никакого вреда. Ожидать, что его бойцы кинутся на помощь пострадавшей деревне, было бы бесполезным занятием. А, пока доберутся до армейской части, пока там поднимутся в поход, да пока дойдут до этой глуши – времени много уйдёт. По крайней мере, переодеться мы точно успеем.

Космические разбойники умело взнуздывали коней, вспоминая старые навыки: мы набрали их себе аж чуть ли не по три на каждого. Солнце едва-едва перевалило за полдень, а наш караван, отягчённый провизией и овсом для лошадей, покидал шокированную деревню; кто-то, сидя на коне, жадно, давясь, рвал зубами краюху тёплого хлеба, захлёбываясь слюной и ностальгией. Это ж надо: вместо того, чтобы упиваться винцом или бражкой, отъявленные головорезы кинулись хлебать парное молоко!- я боялся, что наши желудки, отвыкшие от подобной пищи, уложат отряд наземь не хуже ракетного удара! Но у нас, слава Пресветлому, имелись и таблетки от расстройств пищеварения, что нас и спасло в итоге.

Апофеозом этого безумного дня стали похороны нашего обмундирования и амуниции. Мы прихваченными в деревне лопатами вырыли тайную обширную могилу и покидали в неё всё, кроме оставшихся гранат и мин: эти-то так и так будут вскоре уничтожены. Даже ножи бросили (а у них и лазерные резаки имелись, между прочим)! А плазменные подствольные батареи хоронили вообще отдельно, чтобы исключить малейшую возможность их попадания в руки людей.

Итак, «могила» заполнена, засыпана и замаскирована дёрном, уложенным обратно на место. Наше космическое прошлое, связывающее нас с КИНО, похоронено. Дай Боги, навсегда! Всё, уходим, уходим!- у нас нет ни минуты свободного времени!

Наш караван выглядел… странно он выглядел. Мужики в крестьянской одежде, верхом на крестьянских лошадках, но со щитами и мечами. Во время налёта на городишко первая пятёрка не только громила казармы, но и по мере возможности прихватила оружия, какое впотьмах попалось под руку. (В ограбленной деревушке нашёлся ещё один неплохой, запылённый меч: видать, дедушкино наследство.) Отряд имел и разведку в количестве двух человек передового дозора, и арьегардное прикрытие – тоже двое. В качестве возниц на четырёх телегах восседали непонятные типы с явно бандитскими рожами. Одним словом, все встречные, не жалея рук, усердно осеняли себя знаками Пресветлого, изумлённо глядя на подобный молчаливый караван, где божегорский язык знали лишь я, Ведит, пара «чёрных» и один нихелец.