Двери за нами закрылись, и возбуждённые гости остались топтаться за порогом.

Мы под ручку прошли к алтарю. Я посмотрел на свою спутницу: на её лице застыла лёгкая полуулыбка, а в глубине глаз отражалось пламя восковых свечей.

— Дети Пресветлого, — начал служитель, обращаясь к нам, и я перевёл взгляд на него. — По своей ли воле вы пришли в этот дом божий?

— Да, — отвечали мы.

— Согласны ли вы жить вместе, пока Пресветлый не призовёт вас?

Он всё задавал и задавал обязательные вопросы, на которые мы давали ответы то хором, то по одному. Спросил он и о том, от кого рождена Меленит, и буду ли я любить этого ребёнка, как родного, и вести по жизни, наставляя на путь истинный? Наконец, священник набросил нам на шею голубую ленточку, концы которой мы взяли в руки, осенил нас знаком Пресветлого и сказал:

— Ступайте отсюда в мир вместе вдвоём, как и пришли сюда вместе…

Мы вышли во двор. Бывали единичные случаи, когда служитель Пресветлого по какой-либо причине принимал решение не скреплять узы брака, так что стоявшие за дверями могли только гадать о том, что творится внутри: не возникает ли сомнений у священника и не нужны ли нам подсказки. Хотя, если ты сам не знаешь, что отвечать, то никакие подсказки тебе не помогут.

Наш выход с ленточкой на шее вызвал бурю восторга. На нас сразу посыпались зёрна белого гороха, — символа богатства, изображающего жемчуг. Жениха, то есть меня, утянули изображать перст судьбы: окружили ухмыляющимися холостыми парнями, а женатый раскрутил меня внутри этого круга, завязав предварительно глаза. Я, как и полагалось, сделал потом несколько шагов вправо и влево, чтобы уклониться от курса, на который направил меня ведущий, и самому выбрать себе «жертву», прошёл вперёд, слепо шаря руками и слушая притворные крики ужаса, пока не наткнулся на «несчастного», не имевшего права уворачиваться. Что ж, ближайший кандидат на обручальную церемонию — это он. От перста судьбы не убежишь.

В это же самое время незамужние девушки и женщины подходили к Ведит и целовали оставшуюся у неё на шее голубую ленточку, если, конечно, желали выйти замуж.

«Проигравший» неудачник, попавший под «перст судьбы», как и полагалось, «с горя» выхлестал полкувшина вина, и ближе к концу веселья перестал держаться на ногах. Варварский обычай, что и говорить: мужик и так судьбой обижен, а в него ещё спиртное вливают, чтобы вообще рухнул под праздничный стол.

Через год после венчания мы съездили в гости к моей младшей сестре. Это была наша первая с Ведит совместная семейная поездка. После обеда мы все высыпали во двор: стояла жара, и сидеть в душных комнатах стало невыносимо. Женщины ушли болтать в другую сторонку; я искоса наблюдал, как они там щебетали и пересмеивались; Ведит изредка поглаживала свой маленький ещё животик, показывая сестре на него глазами и улыбаясь. Свояк курил, слегка поддатый, как и я.

— Во, посмотри, — он показал мне флакончик, полностью скрывавшийся в его широкой руке.

Стянул плотную крышку (она скрывала хлопковый фитилёк, торчащий изнутри), зажал её другой рукой, и чиркнул донышком по стенке флакона снизу вверх, к фитилю. Брызнуло несколько весёлых искорок: на стенке и сверху на крышечке оказались вделаны кусочки кремния. Фитилёк вдруг полыхнул — его окружил ровный огонёк пламени, как у восковой свечки. Свояк держал флакон — огонёк не дёргался, так и горел себе, пуская в небо тоненькую чёрную струйку дыма.

— Видал? — похвастался он. — С одного раза зажигается. Ну, редко когда с двух-трёх раз. Уже почти месяц прикуриваю, а оно всё загорается и загорается…

Я улыбался, кивал, наслаждаясь летним теплом. Мы стояли без рубах.

«Я дома. Я вернулся.»

Если говорить о себе совершенно честно, то я весьма удачливый сукин сын. Мало кому доводилось служить в отряде особого назначения «ночные совы» и вернуться с войны даже не инвалидом. А потом получить должность в королевском научном городке, за которую платили едва ли не столько же, сколько за «проделки» в рядах «ночных сов», и при этом не требовали рисковать жизнью. И вдобавок взять в жёны самую умную и смелую девушку изо всех ближайших королевств, истоптанных мной вдоль и поперёк, — слава Пресветлому, мне было с кем сравнивать свою супругу, и я твердо могу сказать, что таких больше нет… Хотя, если подумать, та же хозяйка Междуречья — бабёнка ещё та, тоже смелая, и, скорее всего, точно более ушлая, но только в высоких науках ей бывать не доводилось.

Когда я в обеденное время неспешно дефилировал по главной улице нашего окружённого деревянной стеной городка (или посёлка?), в который раз спрашивая себя, почему мне, дураку, так в итоге повезло, то, кажется, всё-таки прогневил Пресветлого своей непомерной гордыней: ну, не любит он, когда люди слишком уж горячо радуются своему счастью. Всё было как будто как всегда, но что-то толкнулось мне в сердце, как обычно бывало, когда для моего отряда начинало пахнуть жареным.

Я бросил взгляд на далёкую сторожевую вышку: часовой не дремал, шевелился и ни малейшего страха не испытывал. Посмотрел направо-налево: нигде ни одного дымка от пожара, ни одного лица, перекошенного страхом. Я шёл как раз по главной площади — там детишки играли в заморскую игру, пинками гоняя набитый тряпками продублённый бычий пузырь: каждая группа игроков жаждала сделать так, чтобы этот комок проскочил между воткнутыми в землю палками на территории соперников. Мальчишки поднимали едкую пыль до небес, в клубах которой человеку взрослому не чихнуть было никак не возможно, но даже сквозь белёсые клубы я безошибочно угадал силуэт своей дочери Меленит, которая ловко перехватывала набитый комок, называемый «мячом», из-под ступней неуклюжих пацанов и гнала его вперёд, как будто даже не глядя себе под ноги, а противники изумлённо таращились на землю, склонив голову едва не до живота, и никак не могли поверить, что мяч вдруг исчез как по волшебству буквально из-под носа. Если солдат во время боя столько же времени будет удивляться, куда подевался противник или его оружие, то с войны он точно живым не вернётся… эх, в моей молодости нас учили другим играм!

В моей избе слегка приоткрыта дверь, а я точно знаю, что моя Лисёнок сейчас на лекции, а створку мы за собой всегда плотно прикрываем. Но ведь охрана спокойна… хотя, кого я обманываю? Если боец прошёл школу особой выучки, то он через нашу городскую бревенчатую стену перелезет не запыхавшись, а наши раззявы и не увидят ничего. Да, теперь уже не только сердце, но и моя задница почувствовала что-то опасное…

Выхватываю полуискривлённый меч с пояса, ногой распахиваю дверь, оставаясь под прикрытием дверного косяка, делая вид, что просто замешкался.

— Эй, кто дома?! — кричу с порога.

— Свои, — несётся добродушный голос из комнаты, как будто смутно знакомый.

В просторных сенцах, в приятной прохладе восседал дяденька весьма колоритной внешности. Седой, патлатый, широкоплечий, в льняной рубахе. Вот только на рубаху его были густо нашиты защитные медные пластины, надраенные до блеска, выдававшие человека военного. Медный доспех хорош лишь для парадов, а у этого ещё он густо изукрашен сложной, явно дорогой чеканкой. Если богатеи ходят в гости, наряжаясь в парчу, кружева, меха и бархат, то подобный наряд могут позволить себе только…

— Привет, Командир! Сто лет тебя не видел и даже не скучал!

— А ты всё такой же хохмач, Клёст! — ухмыльнулся этот головорез и хлопнул меня по плечу.

Кстати, уважаемый читатель, вам на плечо никогда бревно не падало? Нет? Вот и ладно. А я, между прочим, одеваюсь в доспех без наплечников, так как, предполагается, что на улицах нашего городка мне не придётся рубиться на полуторных мечах. В тот день я пожалел, что на мне нет рыцарской брони, которую носили в былые века.