За два дня мы с Мальком обогатились умением забивать в землю толстые жердины голыми руками. В земляную лунку выливаешь ведро воды, берёшь сваю, у которой один конец заострён топором, и вот это остриё со всей дури опускаешь в эту лунку. Потом вытягиваешь сваю назад и снова опускаешь — и так много раз. Подливаешь ещё воды.

Получается круглая дыра в земле, у которой стенки — гладкие, от мокрой грязи блестящие. На полтора локтя мы такие дыры делали запросто, даже не запыхавшись, а потом ещё и утаптывали сваи.

А Солнышко наша врачевала несчастных. У меня всё нутро переворачивалось, когда я думал о том, что ей надо лечить балбесов, которым я настучал по тыкве. А если они лапы распускать будут? Или скабрезничать?

Но её, казалось, ничто не могло опечалить: она оставалась такая же смешливая и добродушная:

— Руки? Распускать? — смеялась она. — Так ты им все руки-ноги перебил: кругом одни синяки. Они же думают, что я твоя сестра, и шарахаются от меня, как черти от ладана — только мычат.

— Ну, положим, не все отбил, — буркнул я. — Я же не изверг…

В день отъезда я собрался с духом и попросил у старосты:

— Уважаемый, мы едем в дальнюю дорогу, а оружия настоящего не имеем. Нам бы парочку сабель, а?

Я умолчал про нашу заначку в два меча: в конце-концов, мечом сподручнее махать в битве рать на рать, а отмахиваться от приставучих лучше всего облегчёнными степняцкими саблями.

Тот воззрился на меня, как будто я у него последнюю корову выпрашивал отдать задарма:

— Две сабли?! Да тут любая железяка — на вес золота! Тем более — в такое время…

— Ну, хотя бы пару копий!

Наверное, мой сиротский вид на него подействовал: он отдал распоряжение, и Рыбак притащил два копья с поржавевшими наконечниками. Селяне, вышедшие поглазеть на наш отъезд, такую неслыханную щедрость встретили изумлённым шепотком.

Рыбак торжественно вручил нам древки, за десятки лет отполированные ладонями до лаковой гладкости. Мы с Мальком их взяли и, совершенно не подумав, принялись «примерять на себя»: покрутили над головой, потом — за спинами. Все так рты и пораскрывали, выпучив глаза на такое дивное представление.

Я, спохватившись, прекратил упражнение и положил копьё на телегу.

— У вас гончаров этому тоже учат? — спросил староста, раскуривая трубочку со сладковатым дымом и кивая на отложенное оружие.

Малёк тоже догадался, что к чему, и, смущённый, приставил копьё к ноге, разглядывая его, как зелёный новобранец — дальнобойный требушет.

— А… это… в ополчении, — ответил я. — Там всех насильно заставляют так делать. Вот мы и научились… немного.

— Ну, если только немного, — глубокомысленно кивнул староста, затягиваясь. — Когда мне по молодости служить доводилось, нас такому ещё не обучали…

— Время не стоит на месте, — ответил я словами Учителя.

Бабы провожали Солнышку вполне дружелюбно: она тут заодно и роды принять успела. Насовали ей пирожков разных чуть ли не полмешка. Мужики топтались, смущённые и недоверчивые; маячил тут и недавний страдалец со свежей повязкой на голове.

— Н-н-н-н-о! — Малёк стронул Милягу.

Староста протянул мне свою сухощавую руку:

— Ну, бывайте… Пресветлый даст — ещё свидимся. Не обижайтесь, ежели что…

Я её пожал:

— И вам не хворать. Если степняки явятся — делайте ту же шутку с цветным дымом: может, прокатит. Рогатки свои в земле укрепите — иначе они их арканами растащат.

Рыбак похлопал по крупу зашагавшую Милягу.

Снова дорога, снова беспощадное солнце. Весело щебечут в бесцветных от зноя небесах неведомые пичужки: они высоко от наших земных забот, они равнодушны к тому, кто и за что кого тут, на земле, убивает, — они поют для всех, не различая нас. Мы быстро тупели от такой жары, не имея сил ни говорить, ни даже думать и мечтая лишь о прохладной тени.

Мы ехали вдоль той же степной речушки, не имея понятия, какие тут ещё есть источники воды. Изредка на её берегах встречались заросли ивняка — при виде них мы, не сговариваясь, поворачивали лошадь к речке, и пережидали полуденный зной в тени. Никакой прохлады тут не пряталось, только духота, но хотя бы солнце не выжигало наши тела.

А, если ивняк не встречался, то тогда нам приходилось отлёживаться просто под телегой. Миляга забредала в речку по самое брюхо и купалась, фыркая и разбрызгивая мутную, илистую воду со своей гривы.

Вскоре вода еле-еле доходила ей до колена. Не хватало сил у местных речек дотянуть до многоводного севера: пересыхали они в середине лета…

Солнышко уже не ругалась на нас за то, что мы жуём моровку: она и сама начала держать во рту волшебный стебелёк, отключавший чувства и придающий видимость сил. Без этой травки мы бы, наверное, с ума посходили бы от жары и бесконечного пути, показывающего нам одну и ту же картину: выжженная, жёлтая степь.

Людям здесь было бы жить невозможно, если бы не стелющийся сухой кустарник — главный тут вид топлива. Вроде бы и набрал небольшую охапочку, а она горит долго и жарко: его древесина очень плотная, — в воде тонет. А ломается легко, по междоузлиям-«суставам».

Как нам и говорили, села тут встречались раз в два дня. То ли степняки в этих местах водились другие, то ли что, но наши рассказы про зверства на юге воспринимались почти как сказка: даже старики не застали времена былой лютой вражды. «А мы только вчера свою дочку в жёны продали», — разводили руками простодушные изумлённые селяне в ответ на наше сообщение. Мы, как могли, уговаривали местных начать делать из ивняка рогатки для защиты.

Никогда не думал, что при виде леса у меня из глаз брызнут слёзы ручьём. И не только у меня: Малёк и Солнышко тоже как с ума посходили. Неделю назад степная речка закончилась островками грязной воды, где мы без труда наловили рубахами полусонную рыбу и запекли, закопав под угли. Потом топали только на запасах воды, заполнив подаренные в сёлах глиняные крынки. Почти двое бесконечных суток не встречалось никакого селения, и вот — лес. Дошли…

Мы бегали, хохотали, целовали деревья, ошалевшие от нашей непомерной радости, пока не рухнули в благодатной тени, обессиленные, сорвав с голов шапки из тряпок. Лошадь, оставшаяся нераспряжённой, принялась жадно хрумкать траву. Потом она, кстати, мучилась и пару дней ходила жидко, пережрав с непривычки свежей зелени, а мы боялись, что падёт, и куда тогда девать это проклятущее золото? — а бес его знает!

Похоже, что власть в стране совсем ослабла. Едва мы отъехали несколько лиг от деревушки, где заночевали, как повстречали разбойников. Я сразу же сообразил, что их навели на нас гостеприимные сельчане: то ли лошадка с телегой приглянулись, то ли думали, что медяков у нас много. Они заступили нам дорогу так небрежно и нагло, что только недалёкий слепец усомнился бы в том, что нас ждали. Рубахи — опрятные, рожи — не самые тощие: кто смог бы поверить, что они в лесу живут постоянно? — да это ж разбитные мужички из соседней деревушки! Они с таким хрустом вывалились из кустов, что дали нам форы во времени.

Только вот про наши копья их не предупредили… Мы же их возили прикрытыми и не афишировали. Учитель натаскал нас круче, чем сторожевых собак: едва заслышав первый же хруст, мы соскочили наземь, одним движением выхватив оружие из сена. Увидев нацеленные на них острия, разбойники смутились и замешкались, обступив, однако, нас со всех сторон — на всякий случай.

— Куды путь держите, гости дорогие? — начал придуряться заводила. — Может, помочь вам чем нужно в дороге дальней?

— Помощи нам не требуется, — отвечал я, рискуя, понимая, что становлюсь главной мишенью: умный враг сразу должен понять, что Малёк без моей команды бой не начнёт.

Их пятеро. Ерунда, но вдруг в кустах сидят ещё? И, не дай бог, с луками? Понятливая Солнышко лежала на телеге, уткнувшись носом в сено, но мы-то от стрел были совсем беззащитны.