— За проезд по нашим дорогам плату платить принято, — продолжал тот. — Верно я говорю, братцы?

«Братцы» хмуро кивнули, опасливо глядя на наши копья.

— Нет и нас ни шиша. Беженцы мы, — ответил я.

— Ну, как уж так ничего нет? Деваха вон у вас пригожая есть. Давайте так: оставляйте нам девку, а сами поезжайте с миром, а? Никто ведь не против? — и он глянул направо-налево.

Сообщники покивали, вроде бы даже обрадованные, что нашёлся приемлемый вариант. Судя по писку в тележном сене, Солнышке он совсем не понравился.

— Наша подруга не согласная, — ответил я, а Малёк ещё и рыкнул затравленным зверем. — Придётся пропустить нас просто так.

— Ну, что ж, раз так… — и заводила глянул через плечо.

Мы с Мальком всё прекрасно поняли и врасплох не попались: отбили копьями пару ножей, довольно ловко брошенных из-за деревьев. Разбойники сдуру кинулись на нас, ни капли не сомневаясь, что от летящего ножа нет спасения. Первый же напавший напоролся на моё копьё и отлетел, отброшенный моей ногой — это я так остриё от тела освобождал, чтобы не застряло. Уселся на дорогу, изумлённо разглядывая распоротый живот, запихивая вываливавшиеся кишки вовнутрь перемазанными кровью пальцами.

Второго я чиркнул острием по лицу — и он тоже к драке охладел. Малёк легко убил третьего, проткнув его копьём насквозь, успел выхватить с повозки меч, догнать и прикончить им четвёртого ударом по затылку. Заводила уже улепётывал в лес — только шум стоял; судя по всему, метавший ножи составил ему компанию.

Я прижал к дереву остриём копья раненого в лицо:

— Кто вас подослал? Из какой деревни?

— Не знаю я… сказали — я и пошёл…

— Выбирай: или ты жить будешь, или — он, — я кивнул на раненого в живот. — Так кто?

— Пресветлым клянусь: не знаю!

— Ну, как знаешь…

— Стой, стой, погоди: Пасечник нас навёл!

— Какой пасечник?

— Ну, из той деревни, где вы ночевали…

— А вас послал сюда ваш староста?

— Не, не он. Староста не при делах: он не в доле. Нас Хромой послал, Пасечник всегда ему весточку посылает.

— Хрен тут вас поймёшь! — и я проткнул задержанному ногу.

— А-а-а-а-а-а!!! Ты же обещал!..

— А я тебя и не убил. Будешь теперь вторым Хромым…

Он, корчась, начал обзывать меня всякими обидными словами, но мне было на него наплевать.

В очередной деревне, встреченной нами по дороге, я рассказал тамошнему старосте про нападение, про Хромого и Пасечника, про оставленных на дороге двоих раненых. Тот поохал, покивал, пообещал разобраться и покарать, но на его предложение переночевать я ответил категорическим отказом. Хрен его знает, что тут у кого на уме. Мы уж в лесочке поспим — зато глотки целее будут.

После стольких мытарств по степям мы впервые заночевали в лесу. И насекомые тут стрекочут не так надоедливо, и воздух совсем другой, родной…

— Если бы у них луки были — хана бы нам, — Малёк всё никак не мог отойти от лесной стычки, а выпивки не имелось.

— У нас ведь и щиты есть. Забыл? — лениво ответил я, не желая бросать наслаждение упоения мягкой ночью.

— Надо их будет всегда держать наготове.

— Луки — они у охотников. Если у человека есть лук, то с голоду он не умрёт, и душегубством заниматься не пойдёт.

Послышались всхлипы. Нашу неунывающую спутницу прорвало всё-таки.

— Солнышко моя, ты что?! — вскинулся Малёк и принялся гладить свою подругу.

— Мальчики, я так больше не могу… нападают, нападают, нападают! Я устала… сил больше нет…

Меня словно по сердцу резануло: мы с Мальком могли дойти хоть к чёрту на кулички, но у Солнышко запас прочности уже заканчивался. Мелькнула мысль: быть может, оставить её в следующей деревне? А что: мы своё слово, данное нашему сотнику, исполнили: спасли его дочь от жизни под нихельцами. Если вспомнить, чем кончил Мясник, то, быть может, и от чего-то ещё более страшного. Её там откормят на молоке и сметане, а за её умения на руках будут носить, и нам будет спокойнее.

Я, почти не думая, озвучил свою идею…

Ох, зря, зря! Ребята, не торопитесь никогда молоть языком: лучше сначала сто раз подумайте, тем более — в разговоре с женщиной. Даже если сто раз уверены в своей правоте. А, если тут каким-то боком лямур замешан, — вообще лучше помолчать. Уверяю…

Девушка сразу замолчала, а потом они на пару с Мальком так меня отчехвостили, что я и не рад был своей свежей идее. Кажется, городская барышня вовсе не желала проводить остаток дней в деревенской глуши среди брехливых собак и обнаглевших свиней, валявшихся прямо на тропинках, думая про величину удоя у кур и переживая, почему овцы не несутся в срок: ей это казалось страшнее разбойничьих ножей. Моё смущённое мычание, что, мол, она могла бы работать по профессии, было прервано презрительным фырканьем, что, мол, приёму родов у коров её не обучали. Хм, зачем же так оскорблять крестьянок??? А Малёк, тоже мне друг! — бабёнке своей подпевает. Сказал бы я, какой друг ему товарищ, да ведь эти строки и барышни могут читать…

Ну, хотя бы горшками в меня швыряться не стали — уже хорошо. Если бы мы раскидали золото по ночному лесу, то в столице нас точно бы не поняли.

— Ну, тогда нечего хныкать! — подвёл я итог этого бурного обсуждения.

Больше всего я боялся, конечно, того, что, вот придём мы в столицу, а война — проиграна, и там сидят нихельцы. Но обошлось: Нихелии для решающего штурма сил уже не хватило.

Тем не менее, соваться в город, который, как мы с Мальком прекрасно помнили, кишмя кишел ворами, уличными головорезами и просто прохиндеями, почувствовавшими раздолье в тяжёлое военное время, с телегой, отягчённой золотом, казалось бесспорным безумием. С тяжёлым сердцем я взял из ханской оплаты лечения пару золотых и решил идти в столицу один — добиваться аудиенции у министра финансов, как меня подучил Ухват. А друзья остались в деревне недалеко от города.

Я прошёл городские ворота, назвавшись добровольцем, готовым служить в армии, снял комнатушку в корчме и начал «министерские хождения».

Секретарь, тщедушный хлыщ, едва ли сильно меня старше, кормил меня сказками, что «сегодня министр не принимает», «завтра, быть может», «в отъезде на два дня». Я, что называется, «рвал рубашку», доказывая, что, мол, дело очень важное и касается пополнения государственной казны. Он отмерял меня презрительным взглядом и отвечал, что «никак невозможно».

В корчме, за кружкой пива, я соврал, что мне нужен военный министр, и мне давали советы, что к любому министру попасть можно только после взятки. Иначе, мол, тут никак. Но не давать же взятку золотом, которое сам же несёшь в казну! (Я про него ничего никому не говорил, даже секретарю: боялся.) А моих личных грошей для взятки в военное время маловато будет… Отдать всё ханское золото? А потом жить на что, при военной дороговизне? Но, быть может, и до этого дойдёт…

Отчаявшись, я начал кружить возле здания министерства, пытаясь подловить министра сам лично и выспрашивая прохожих, не является ли финансистом тот или иной богато одетый дядька, выходящий из парадных дверей. Не поймал, но зато поймали меня, как нетрудно было предугадать: крепкие ребята из Службы безопасности повязали меня прямо на улице.

Лёжа на соломе, пропахшей мышами, я мрачно размышлял о том, что для своих лет ночую в застенках Службы безопасности слишком уж часто. Едва ли этой пойдёт на пользу моему здоровью. Читатель, наверное, сразу же подумает, что нужно было сразу топать в это учреждение: оно обеспечит надёжный конвой нашему золоту и доставит его точно по назначению, так что не требовалось крутиться возле министерства сутками напролёт, справляя малую нужду где и как придётся. Я и сам в этом ни капельки не сомневался, но, наслушавшись по кабакам разных горестных и душераздирающих историй, стал железно уверен, что доверять нельзя вообще никому. Да, сохранят. Да, доставят. Но при этом могут объявить, что это их личная заслуга, получить за неё награду, а нас пришить втихаря, как ненужных свидетелей, чтобы их награду не оспаривали. Им — карьера, а нам — сточная канава.