- Ты оскорблять мой народ, белый. Зачем вы, белые, всегда делать так: презирать и оскорблять нас? Причём, в моём же доме.

- Раз найдутся, тогда пусть будут готовы завтра утром к походу. И проводники, конечно, нам будут нужны — и тоже храбрые.

- Я пойти с вами. И следить за тобой. Ты не смочь убежать, белый человек.

- Ты уверен, что хочешь с нами? Скажу честно: из нас мало кто вернётся назад. Боги любят меня, но не любят тех, кто идёт со мной.

- Белый, ты хотеть назвать меня трусом?

- Слушай, кончай ты уже звать меня «белым». Зови меня просто Клёст. Хотя… м-м-м-м… ты же не знаешь, что это такое. Тогда зови меня просто Ара. А я тебя буду звать Брат.

- Не брат ты мне!

- А я тебе в братья и не набиваюсь. Ты — брат того, кого я убил… Итак: завтра мне нужны два проводника, двое умельцев, полтора десятка лучников. Сделаешь?

- Вождь может не дать согласие.

- Ну, тогда ещё сделай так, чтобы дал. Или мне попросить ЕЁ, чтобы она поговорила с отцом о том, чтобы он дал работников и воинов?

- Когда мы вернёмся, я тебя убью, Ара.

- Если мы вернёмся, то с меня — две бутыли вина. Вот и договорились.

И я покинул его жилище. А что? Вино всё равно не моё — жалко, что ли?

Я рассказал Уминоваре о грядущем походе и попросил её достать мне нечто, хотя бы издали похожее на заплечный мешок. Как я уже сказал, мои чувства к ней оказались подкошены, и объявление о завтрашней отлучке далось мне с огромным облегчением: как будто огромный камень с души свалился.

Она вся потемнела и, ослабев, присела на край ложа. Как-то даже по бабски ссутулилась — мне сделалось вдруг ужасно неловко, а сердце кольнуло и сжалось. То самое, зачерствевшее в бесконечных войнах и мытарствах по всей Вселенной.

- Ты… ты ведь вернёшься, правда?

- Я всегда возвращаюсь,- грубовато ответил я, пытаясь избавиться от наваждения неловкости.

Неожиданно она закрыла лицо своими изящными ладошками и почти беззвучно заплакала, лишь изредка вздрагивая своими нежными, грациозными плечиками.

- Ну… ну, ты чего?- я неуклюже погладил её по голове, по спинке, ощущая божественную, покорную мягкость её тела.

- Ты не любишь меня, Ара,- всхлипнула она.- Я старалась быть тебе самой лучшей женой, но ты не любишь меня.

Мне захотелось ответить ей, что мы, вообще-то, не женаты, но Пресветлый успел мне шепнуть, что в данный момент не надо говорить всякую фигню про подобные формальности — и я прикусил язык.

- Я очень хочу тебя любить, Уминовара! У меня душа разрывается от того, как сильно я этого хочу! Но… но я давно женат, а этот мир,- я обвёл рукой комнату,- не мой мир. Он мне чуждый: я родился совсем в других краях, у нас всё другое. Я не знаю, что будет завтра: когда ты родишь от меня детей, то что будет со мной? Меня выгонят, убьют или отведут к другой женщине?- я ничего не понимаю в вашей жизни! Я умею только воевать — и я буду воевать за тебя, за Вождя, за ваш город и за ваш народ как за себя, не думая, что получу от вас за эту службу. Прошу тебя: прости меня, пожалуйста! Я — не тот человек, с которым ты достойна прожить всю оставшуюся жизнь!

Я сжал её головку ладонями и принялся целовать в очаровательные глаза, слизывая её солёные слёзы и задыхаясь от щемящей нежности. Она робко обняла меня, передавая мне жар своей горячей готовности — и мой настрой на походные сборы сразу как-то рухнул и растворился в безумном забвении…

...

Когда я очнулся, Уминовара уже деловито суетилась по хозяйству. Появились сразу аж три служанки, которые, казалось, совершенно не смущались, что я встал с ложа в чём мать родила: у нас даже плёвенького покрывала не имелось по причине вечной изнуряющей жары… Они деловито подметали пол, что-то укладывали в принесённый мешок, вынесли весь накопленный мусор, сменили на ложе подстилку из сухих листьев: у меня возникло навязчивое чувство, что меня «переселяют», как будто морально подталкивают к выходу. Свою работу темнокожие женщины сопровождали непременным то ли пением, то ли полумычанием под нос, которому вторила Уминовара; при этом все они слегка покачивались в такт своей звучной, завораживающей, протяжной мелодии, в которой угадывалась толика грусти.

Чёрт побери! Наверное, имеет смысл родиться снова и снова, чтобы познать то же самое острое, щемящее чувство, но только в ощущении другого народа!

И вот мы топаем сквозь густые заросли, 30 человек. Я шёл в середине, а мне в спину (или, вернее сказать, в щит на моей спине) дышал, конечно же, Брат. Замыкали нашу цепочку десяток носильщиков-работяг, нагруженных по самое некуда, но, казалось, ничуть от этого не страдавших. Они даже броньку мою тащили!- ходить в ней во влажной духоте мне было не под силу. Шлем я, однако, не снял: я в «царском городе» выбрал себе максимально облегчённый, состоявший почти что из одной кольчужной бармицы, и спасти он меня смог бы, по большому счёту, лишь от укуса змеи в голову, но всё же, всё же…. (А какие классные шлемы в КИНО выдавали!- фантастика!- абсолютно глухие, непробиваемые, с регулятором температуры, с фильтрацией воздуха! По счастью, мне ТАМ не пришлось участвовать в боях, где были бы нужны именно такие… тьфу ты! Опять чужое словечко подвернулось – «классные»…)

По мере того, как мы продирались навстречу противнику (вернее будет сказать, что продирался только я, а остальные шли вперёд с минимальным расходом сил), я в разговорах с Братом пытался нарисовать себе в голове картину местных сражений. Слон – животное большое, он не умеет лавировать между лианами, но его масса такова, что он их рвёт как гнилые нитки. А стадо слонов способно протоптать чуть ли не просеку, по которой может шагать целая армия, не особо запыхавшись. Опять-таки, в джунглях есть гиблые места, где очень много рухнувших деревьев, и, пока они не сгниют, соваться туда даже местные не любят: ни лакомой добычи там не взять, ни съедобных плодов, а ходить почти невозможно. Поэтому армия противника непременно пойдёт по тому пути, по которому мы движемся ей навстречу – мне так Брат и объяснил.

Напрашивалась очевидная идея: поставить ловушки-убийцы на пути врагов. Но такие, которые бы слоны не сломали… мда, та ещё задачка! Под моим руководством работяги быстро и сноровисто делали то, что я приказывал; Брат служил переводчиком, и ему мои замыслы не нравились. Он качал своей голой башкой, что-то презрительно бубнил, но оспаривать мои указания не лез. За то и спасибо.

Ах, да! Самые первые разведчики количество слонов не сосчитали и на мои настойчивые вопросы недоумённо пожимали плечами: мол, какая, нахрен, разница? Я обозвал их словами, для которых угрюмый Брат не смог подобрать точного перевода в местном диалекте, но легче от этого не стало. Значит, предстояло делать выводы из того, что сами увидим…

Вот мы, наконец-то, вышли на берег мутно-жёлтой реки,- неглубокой, но широкой. Вперёд выдвинулись матёрые бойцы, имевшие богатый опыт укрощения всяких там разных куарга-лига; мы переждали некоторое время, пока они не вернутся и не покажут нам условный знак «всё нормально».

По моим указаниям работяги принялись мастрячить… хм… скажем так, нечто, что, как я надеялся, можно будет назвать «слонобоем». Я подбирал тонкие спаренные деревца, росшие в виде буквы «V», и приказывал крепить на них двойную направляющую перемычку из срубленной толстой ветки так, чтобы получалась буква «А», но вверх ногами. Посередине таких перемычек я ножом аккуратно вырезал по одной лунке, в которые можно было бы уложить копьё в нужное направление, а в местах их крепления подвязывались ещё и концы «тетивы» - получалось что-то вроде огромной рогатки, у которой дополнительно имелась двойная поперечина: перемычки закрепили на противоположных сторонах древесных стволов. Тетива представляла собой верёвку из размочаленной лианы, но только другого сорта, специально подготовленная именно для создания луков, которые у аборигенов создавались почти в рост человека из-за отсутствия технологий формирования более компактного оружия.