Но что с ним сделать эдакое?!! Моя разгорячённая голова оказалась забита горем и ненавистью по самый край, и мозги не соображали вообще ничего. Совсем. Работали и думали только одни руки: я левой рукой придавил голову пленника, а большой палец правой руки вдавил ему в глазницу. Р-р-раз! — и одним движением вырвал его глазное яблоко.

Лежавший дико заорал; злое торжество выплеснулось из меня, как волна из встряхнутого кувшина. Мне захотелось затолкать его окровавленный глаз ему в глотку, раззявленную в крике, но я получил удар по затылку, и моя месть на этом сразу завершилась…

Я очнулся в палатке, один. Голова страшно болела, и подкатывала тошнота — я еле-еле живой выполз на карачках наружу.

Вокруг жил и суетился наш полевой лагерь, а рядом с потухшим костром сидел толстый здоровяк и доедал ужин, стуча ложкой по котелку. Я его вспомнил: это был заядлый любитель сазанов, мой земляк.

— О, живой! — обрадовался Сазан. — Силён ты поспать!

— Как я сюда попал?

— Тебя мадамка привезла, вся из себя такая — м-м-м-м-м… Что у вас с ней было, а? Расскажешь?

— Да, уж, было… сам видишь…

Сазан заржал, как охочий конь. Припомнив подробности, он добавил:

— Кстати! Она велела называть тебя Клестом. Очень ты ловок, сказала, орешки лущить голыми пальцами… нет, ну что вы с ней такого делали?!!

Он шутливо ткнул меня в плечо, и меня вырвало. Сазан отшатнулся:

— Эка, ты… вроде ж трезвый, без запаха…

Я повалился на бок. Полежал вот так, вспомнил, наконец, про Малька, и моё горло сдавило сухим плачем, без слёз: во мне никакой влаги не осталось, и язык скоблил по пересохшему горлу. Просто я лежал, изредка вздрагивая, стряхивая удушье, судорожно глотая воздух в перерывах между спазмами. Сазан понял, что что-то не то, и озадаченно умолк…

Пока не наступили холода, и боевые действия не прекратились, я каждый день ломал голову: как же я сообщу Солнышке трагическую новость? «Убили в подвале, без войны»?

И, наконец, вот она, — дорога домой и к дому моих друзей. Я шёл, едва перебирая ногами, делая шаги всё короче и короче. Я решил отдать Солнышке половину своего заработка, а заодно предложить руку и сердце, — как честный человек. Я ведь к ней как-то привык: кроме Хельки, я ни с одной девушкой столько не общался, и нравилась она мне — что уж говорить… Я знал, что она — кремень, неприхотлива, хозяйственна — а что ещё мужику надобно? Конечно, надо жениться. Что я, глупее Малька, что ли?

Вот и она — калитка их дома. Я глянул во двор — и сердце ёкнуло: там играл совершенно не знакомый мне мальчишка.

— Эй, пацан! Подойди сюда… Тут женщина такая полноватая жила — где она?

— А-а-а-а, это вы, наверное, про старую хозяйку спрашиваете? Так она здесь больше не живёт: она в столицу уехала. Дядя там у неё, сказала. Сказала, что вы сами должны знать…

— Да, конечно, знаю… знаю…

— Дяденька, а вы с войны?

— Ну, повоевал малость… далеко отсюда.

— Как здорово! Я тоже хочу!

— Успеешь… войны на всех хватит… обещаю… — я через плетень потрепал парнишку по его жёстким волосёнкам. Он, кажется, был счастлив, что к нему прикоснулся настоящий солдат.- На, держи!

Я протянул мальчишке глиняную раскрашенную свистульку, прилипшую ко мне в Нихелии, уже и не помню, по какому случаю. Я хотел подарить её первенцу моего друга.

— Мама, мама! — завопил восторженный ребёнок. — Посмотри, что у меня есть!!!

Он опрометью бросился к дому. Я вздохнул и повернул назад.

Деньги я отослал с почтой, а в Совотке больше никогда не жил. Про Солнышку тоже никогда больше не слышал. Уверен: у неё в жизни всё сложилось хорошо. Иначе ведь быть не могло, не так ли? Дай Бог каждому такого Дядю…

До чего ж благодатна предосенняя пора! Изнуряющей жары уже нет, холодов — ещё нет. Не докучают насекомые в дальней дороге, которая ещё не превратилась в безнадёжную грязь. Твой кожаный доспех не пропитывается насквозь вонючим потом и не белеет от соли. Ты едешь себе тихонько на своей лошадке, полуоткинувшись в седле, с травинкой в зубах, вкус которой снимает жажду и навевает лирическое настроение.

Давайте знакомиться, уважаемый читатель моих мемуаров. Я — обычный солдат-наёмник, по кличке Клёст, звёзд так и не поймавший: ни с неба, ни на воротник рубахи, которые обозначали бы моё воинское звание в королевских войсках. Виною тому чисто мой характер: ну, не люблю я казарменной дисциплины, хотя и понимаю, что в королевской армии без оной никак нельзя. Несколько раз мне предлагали: давай вставай на казённое довольствие, — будешь уважаемый человек в определённых кругах, а цена тому — ежедневное прогибание тех, кто таких звёзд ещё не имеет. Чтобы у них и мечи были всегда наточены, и чтобы рубахи до пупа никогда не были расстёгнуты даже в самую смертную жару, и чтобы бляхи ремней не опускались на уровень тестикул. Чтобы в случае войны у них были бы все пуговицы пришиты, всё стальное оружие — наточено, и чтобы знали, сволочи, какое оружие с какого конца держать нужно. Ну, хотя бы в теории. Виртуозному его владению враги научат. Или жизнь — тех, кто не успел погибнуть от незнания оной теории от руки окаянных врагов.

Но не могу я других прогибать. Это ж надо силу души на них тратить, а она нам даётся до самой смерти без возобновления. Если новобранец вообще не понимает, что такое есть война, то это ж сколько я должен в него сил вложить, чтобы он это понял??? А есть и такие тупые бывшие пахари, что никогда этого не поймут — таких обычно мы хоронили после первого же сражения. Зачем тратить на него свою душу, если смерть ждёт его в первом же бою? И ведь погибнет такой дурак — а тебе вечное пятно на совесть: не так учил, не доглядел… Вот так и не стал я королевским офицером. Не смог я обменять часть своей совести на гарантированную миску каши с мясом, да ещё плюс денежный оклад.

Но что делать таким бедолагам, как я, когда войны нет, а кушать всё равно хочется??? Можно наниматься в личные телохранители. Но тут есть нюанс: во-первых, хозяин требует полнейшего подчинения, обрезая личную жизнь под самый корень до тех самых тестикул, так как за свою жизнь ну очень уж переживает, что едва ли лучше жизни в армии, а, во-вторых, телохранители — это особая категория вояк, и тут умения нужны совсем не такие, как в армии, и они поэтому никогда и не воюют. И в свою среду вояк они берут неохотно, так как их надо обучать почти с нуля премудростям стычек в тёмных закоулках. Так что шансов попасть в этот круг — почти никаких. Я вот ни разу не попал.

Есть и ещё одна доступная профессия: наёмный убийца. Но, только если тебя разоблачат, то, значит, будешь ты в бегах до самой смерти, и про военные заработки забудь навеки. Придётся перебираться жить в другую страну, навсегда. А если поймают — казнь или каторга, т. е. медленная казнь.

Приходилось мне работать и учителем фехтования, и даже грузчиком — когда приходила совсем уж безнадёга. Всякое бывало. Но, слава Пресветлому (или Нечистому?), перерывы между войнами у нас никогда не держались больше, чем два года, а там возможность заработать предоставлялась уж всяко больше, чем просто грузчиком или почтовым курьером.

Так уж получилось, что не стал я ни ремесленником, ни чиновником. Инструменты в моих руках никак не хотели работать так, как надо. Сколько раз я слушал с горькой обидой слова от раздражённого отца, что они у меня из задницы растут, а возразить-то мне было и нечего. Учёба вроде бы давалась неплохо, читал-писал я нормально, и мои простодушные родители надеялись, что я хотя бы канцелярской работой кормить себя буду (мать мечтательно закатывала глаза, когда перечисляла, каких гусей и уток приносят писарям деревенские просители), но меня тянуло к оружию, а не к чернилам. Один раз я увидел уроки во дворе школы боевых искусств — и загорелся, всё свободное время к её забору бегал, вроде как на свидание. Приёмы, которые подсмотрел, потом дома прилежно повторял, с палкой — всё казалось легко и просто.