Так как наш отряд растаял, и гранаты закончились, то я больше не рвался в драку, тем более, имея рядом беззащитную жену. Я, слыша близкий топот приближающихся «загонщиков», хруст кустов и треск ветвей, предпочитал молча давить рукой её плечо – она догадливо опускалась наземь, а я тоже вжимался в темноту, готовый в любой момент сделать молниеносный выпад мечом в того, кто бы вышел на нас. Пресветлый помог нам два раза, а потом враги «кончились», и мы могли улепётывать без оглядки. Вот так моей жене ещё раз пригодился давний опыт гуляния по лесам в компании отца-лесника: она шла быстро и практически бесшумно даже ночью.

Взошло солнце. Мы топали совершенно одни.

Если после нападения на научный городок мы заранее назначили себе точку сбора, и потом выходили на неё, используя возможности полученного на Станции оборудования, то сейчас оказались рассеяны по всей округе. Если, конечно, кому-то ещё удалось ускользнуть, как и нам...

Но откуда, во имя Пресветлого, здесь взялось столько военных?! Я планировал, что мы дойдём до самых гор без проблем: два десятка натасканных головорезов в глухой провинции – это более, чем серьёзная сила. И поначалу так и казалось… мда, никогда не бывать мне штабным генералом с таким планированием! Накрыли нас, как курей в сарае,- только одни перья от нас и остались; так планы составлять нельзя!

Итак, чем мы располагаем? Надо бы подумать…

Мы с Ведит устало присели под деревом; супруга, уткнувшись мне в плечо, мгновенно уснула, полностью измученная и опустошённая. Опять я ощутил тепло её тела, и вновь мне стало хорошо и спокойно: я начал замечать, что лес – это не просто много-много деревьев, что он жадно дышит жизнью, буквально каждым трепещущим листочком. Стал слышать писк надоедливой мошкары, слетавшейся к нам, почувствовал аромат пробуждающейся земли и вроде даже шуршание мелких насекомых-муравьишек, пряный запах самых ранних грибов… Птички щебечут, стараясь перещеголять друг друга, и не слышно звона железа, предсмертных криков, грубого треска кустов, ломающихся под напором ожесточившихся людей, яростных команд. Всё страшное как будто бы осталось в далёком-предалёком прошлом, и даже год не вспомнить, когда оно произошло…

А на мне, однако, есть пятна крови, и неказистая крестьянская одежонка кое-где разодрана из-за беготни сквозь заросли. Вид у меня сделался, прямо сказать, такой, что добрым людям на глаза мне лучше не показываться. А уж солдатам и прочим городским стражникам – тем более!- ведь на добропорядочного верноподданного я стал не похож даже близко. Моя супруга свою одежду сохранила в относительном порядке, да только вот ведь беда: она вырядилась в мужское, удобное в походе, а, так как после рождения детей несколько округлилась, сделавшись желанной вкусняшкой, то прикидываться мужиком ей стало уже бесполезно – не то, что раньше. Значит, и ей нельзя никому показываться, а жрать что-то надо… Нет, я, конечно, могу тряхнуть стариной и побаловаться воровством в курятниках, но только в этой глуши изобилия деревень, как помнится по карте, не имелось, а, стало быть, и заманчивых сараев со снедью,- и живой, и в разной степени готовности - тоже. Печально. Птички вон чирикают… а у меня ни лука, ни арбалета, ни ножа метательного. Кажется, в подобную ситуацию я уже когда-то влипал. И не раз. Но в Нихелии всё же деревень больше, зараза!

Общее направление я, разумеется, потерять никак не мог: вон там солнце встаёт, вон там – садится, и, если от точки заката отложить несколько пальцев налево от направления на восход, то там тебе и Нихелия. Если бы идти по дороге, да наткнуться на мост через речку, то тогда я наше положение и вовсе бы знал совершенно точно: я на картах все дороги и мосты вызубрил, их тут раз-два – и обчёлся. А пока что я своё местоположение понимал лишь с той же достоверной точностью: на карте от научного городка в сторону Нихелии - одна ладонь.

Наш дальнейший путь будет уважаемому читателю неинтересен. Ну, сначала мы изо всех сил стремились оторваться от преследования. Собственно, конкретно за нами никто и не гнался, но божегорцы очень дотошно прочёсывали весь лес в поисках ускользнувших: мы то и дело слышали эхо отдалённой переклички и даже несколько хлопков взрывов. И, что самое паскудное, - эти враждебные звуки никак не отставали!

Казалось бы, всё позади: мы разводим кресалом, приобретённым в разграбленной деревне, ночной костёр, я крестьянским ножиком затачиваю прутики для жарки попавшихся по пути грибов, обсыпанных такой же украденной солью из мешочка на поясе, – идиллия, да и только! А на другой день опять где-то рядом блуждающие голоса… прямо-таки наваждение какое-то!

Тем не менее, у меня сложилась твёрдая уверенность, что нас разыскивают не матёрые профессионалы. Эти бы шли за нами по пятам на грани физической возможности и, конечно же, загнали бы нас, как зайцев. Или оттеснили бы в спланированную ловушку, окружили. А ЭТИ, хоть и действовали, вроде бы, правильно, но как-то стандартно, без огонька. Как говорится: война – войной, а обед – по расписанию. Т.е., явно какая-то воинская часть. Не удивлюсь, если они вообще не умеют читать лесные следы, особенно тогда, когда ищут тех, кто умеет ходить по лесу правильно, как мы с женой.

Моя догадка оказалась верной: на нас вышел… Юродивый! И как вышел: верхом на боевом коне! Вот только… раненый, зараза: порез на боку, и ещё в лицо получил пару картечин вскользь, когда лежал на земле. Был бы осколок от нашей гранаты – убило бы наповал придурка, а так только рожа окровавлена.

Раны вроде бы пустячные, да только у нас никаких лечебных средств уже не имелось: я приказал похоронить всё то, что мы получили от КИНО,- от греха подальше. В деревне один из нихельцев прихватил что-то полезное, и ещё хвастался, но где он теперь? У меня имелась скатка отреза от самодельной ткани деревенской стерильности, но едва ли она смогла спасти бедолагу от воспаления.

- Ты где коня взял, придурок?- спросил я ласково.

Ну, никак у меня не получалось говорить с ним командно-деловым тоном, хоть ты тресни! Наверное, в глубине души у меня жила твёрдая уверенность, что на него он всё равно не подействует.

- Где взял – там уж нет!- осклабился тот.- Придурки – это те, кто пехом топает, когда вокруг столько коней ходит!

По ходу такого дружеского общения и взаимного обмена мнениями об умственных способностях выяснилось, что наш герой лежал себе в невысокой траве, притворяясь сжавшимся беззащитным ёжиком, никого не трогал, а вокруг суетились какие-то возбуждённые вояки, чего-то ищущие и чем-то очень недовольные. И однажды мимо него проехал поспешавший всадник, явно выполнявший какое-то поручение. А Юродивому как раз очень надоело топтать свои ноги: злополучные раны всё-таки сказывались, воспалялись и кровоточили, а это уменьшало силы. На одних сырых грибах, без мяса и ягод (весной их, как вы помните, не бывает) наш товарищ быстро дошёл до поедания травы и иного подножного корма, а тут тебе – и транспорт, и бонусом – походный сидор, притороченный к седлу, где нашлась лечебная мазь, вяленое мясо и вполне съедобные сухари. И ещё кожаная фляга с остатками воды.

Отлично вооружённый всадник в полном доспехе против ослабевшего героя КИНО, имевшего лишь хозяйственный топорик за верёвочным поясом,- кто кого?- смешно даже спрашивать: этот топорик угодил остриём прямо в лоб невезучему гонцу, совершенно не готовому к подобным внезапным подаркам и не успевшему даже чирикнуть.

Так вот из-за кого нам житья не дают!- из-за Юродивого… Если есть свежий труп своего всадника и нет ни коня, ни вражеского трупа, то это явно ж неспроста. Это, не иначе как, на нашего человека напал злодейский злодей, убил его и угнал казённое живое самоходное имущество!- а служащие в армии, особенно старшие офицеры, очень не любят, когда их нагло грабят. Очень они злятся и раздражаются. А из-за этого и мне впору злиться, что Юродивый навесил на нас груз своих проблем, тогда как у нас и самих был не тростниковый сахар, а теперь ещё добавился измученный раненый попутчик, у которого в отшибленной башке творится чёрт знает что даже тогда, когда он совершенно здоров. Но, как я говорю, если Бог помогает детям, дуракам и пьяницам, то и мне грех роптать: придётся тащить и этого.