— Мария, — сказал я тихо. Очень тихо. — Сука, ты не понимаешь? Я блядь видеть тебя не хочу. Ты для меня пустое место.

— Демид…

— Пустое, — повторил я. — Даже злости нет. Только отвращение. Ты мне противна.

Она молчала. Секунду. Две.

— Ты пожалеешь, — сказала она наконец. Голос её изменился — стал холодным, стальным. — Фото у меня. И если ты не успокоишься и не примешь неизбежное, Лиза его увидит.

— Не смей.

— Посмотрим, — усмехнулась она. — Пока, Демид. Думай.

Она сбросила звонок.

Я остался стоять посреди кухни, сжимая телефон в руке. Потом швырнул его на диван.

— Сука, — выдохнул я. — Что же ты делаешь?

Я сел, закрыл лицо руками. В голове было пусто. Только одна мысль: Лиза. Если она узнает… Если она увидит это фото…

Я сидел на кухне, сжимая в руках чашку с остывшим кофе, и смотрел в одну точку. За окном уже давно рассвело, солнце заливало комнату, а у меня внутри была только серая, липкая муть.

Десять утра.

Я посмотрел на телефон. Лиза… Она уже встала, наверное. Завтракает, пьёт свой чай, читает книжку или просто сидит на диване, укутавшись в плед. Ждёт. Ждёт, когда я позвоню, напишу, приеду.

А я здесь. Сижу, как идиот, с этим дерьмом в голове, с этим фото, с этой сукой, которая перевернула всё вверх дном.

Сука, а я как после пьянки. Голова раскалывается, во рту сухо, тело ломит, будто мешки таскал. Но пил я немного. Совсем немного. Значит, это оно. То, что она подсыпала.

Я провёл рукой по лицу, пытаясь унять дрожь в пальцах. Мысли метались, как угорелые, и ни на одной не могли остановиться. Лиза. Мария. Фото. Что делать? Как быть?

Телефон зазвонил. Я вздрогнул, глянул на экран — Кир.

— Да, — ответил я хрипло.

— Выехали, — коротко сказал он. — Будем через десять минут.

Я кивнул, хотя он не видел. Положил трубку.

Десять минут. Ещё десять минут этого ада.

Я встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна. За стеклом лес, покой, а я чувствовал себя выброшенным на берег. Как рыба, которая задыхается.

Звонок в ворота вырвал из оцепенения. Я пошёл открывать.

Николай Арсеньевич — вошёл первым. Мужик лет сорока, с уверенными движениями и спокойными глазами. За ним Кир, взлохмаченный, но сосредоточенный.

— Проходите, — кивнул я, закрывая дверь.

Мы прошли на кухню. Николай Арсеньевич поставил сумку на стол, оглядел меня с ног до головы. Я, наверное, выглядел не лучше, чем чувствовал себя.

— Ну, рассказывайте, — сказал он, садясь напротив. — Что было? Подробно.

Я выдохнул. Начал говорить. Слова выходили тяжело, как будто их приходилось выдавливать.

— Вчера… вчера был в ресторане. «Четыре сезона». Подписывали контракт с Байкануровым. Она была там. Мария.

Колян слушал молча, кивая.

— Пил немного. Виски. Стакан, да, не больше. Потом… потом всё поплыло. Я помню, как она рядом села, как лезла, как я отталкивал. Помню коридор. Её смех. А потом — темнота. Пустота. Ничего.

— Совсем ничего? — переспросил он.

— Совсем, — я покачал головой. — Ни как доехал до дома, ни как оказался в постели, ни как разделся. Нихера.

— А утром?

— Утром проснулся в её квартире. Она рядом, голая, довольная. Сказала, что было. Что я сам пришёл, сам разделся, сам…

Я не договорил. Ком в горле мешал.

Колян кивнул, глянул на Кира. Тот пожал плечами.

— Я раньше уехал, — сказал Кир. — Наташка позвонила, я Демиду сказал об этом, он кивнул и я умчался. Дем говорил, что она к нему лезла, он отбивался. Я видел, как она к нему подсаживалась, как руку на колено клала. Он отодвигался.

— Понятно, — Колян открыл сумку, достал перчатки, тонометр, фонарик. — Садитесь, осмотрю.

Я сел. Он надел перчатки, измерил давление.

— Сто сорок на девяносто, — сказал он. — Многовато для вас.

Он посветил фонариком мне в глаза, заставил следить за пальцем. Потом проверил пульс, попросил высунуть язык, заглянул в рот.

— Руки трясутся? — спросил он, глядя на мои ладони, которые лежали на столе.

— Да, — ответил я. — С утра ещё сильнее было.

Он пощупал лимфоузлы, ещё раз посмотрел зрачки. Потом откинулся на стуле.

— Ну что, Демид Александрович, — сказал он. — Похоже, вы правы. Это не алкоголь. Зрачки расширены, тремор, амнезия… Скорее всего, бензодиазепины. Или что-то похожее. То, что добавляют в алкоголь, чтобы человек отключился.

— То есть я был в отключке? — переспросил я.

— Судя по всему — да. В полной. Ничего не помните, потому что мозг не записывал. Вы были как в коме.

Я выдохнул. Легче не стало, но хоть какая-то ясность.

— Так, — сказал Николай Арсеньевич. — Вот банка для мочи. Сходите, соберите. Потом возьмём кровь. Нужно подтвердить.

Я взял банку, вышел. В туалете остановился перед зеркалом. Красные глаза, бледное лицо, щетина. На себя смотреть страшно.

— Сука, — прошептал я. — Что же ты со мной сделала?

Собрал мочу, вернулся. Николай Арсеньевич уже подготовил пробирки, жгут, спиртовые салфетки.

— Давайте руку, — сказал он.

Я закатал рукав, сжал кулак. Он быстро нашёл вену, воткнул иглу. Кровь потекла в пробирки — одна, вторая, третья.

— Готово, — сказал он, убирая образцы в сумку. — Результаты будут через пару часов. Я позвоню.

— Что думаешь? — спросил я, глядя на него.

Николай Арсеньевич посмотрел на меня внимательно.

— Думаю, что вас развели, Демид Александрович. По полной. Подсыпали, увезли, разделали. Классическая схема. Анализы покажут точно, но я почти уверен.

Я кивнул.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Держитесь, — он пожал мне руку. — Позвоню, как только будут результаты.

Он ушёл. Кир остался.

Мы сидели на кухне, молчали. Я смотрел в одну точку, Кир крутил в руках телефон.

— Дем, — сказал он наконец. — Ты как?

— Хреново, — ответил я честно. — Очень хреново.

— Держись. Всё выясним. Анализы будут — докажем, что ничего не было.

— А если она Лизе фото пошлёт? — спросил я, глядя на него.

Кир вздохнул.

— Не знаю, Дем. Но мы успеем. Должны успеть.

Я сжал кулаки.

— Если она посмеет…

— Не думай об этом сейчас, — перебил Кир. — Сначала анализы. Потом решим.

Я кивнул. Оставалось только ждать. Ждать, когда эта хрень прояснится. Ждать, когда я смогу посмотреть Лизе в глаза.

Два часа показались вечностью.

Кофе давно остыл, горький и холодный, но я даже не замечал. Просто держал чашку, потому что надо было за что-то держаться. Руки всё ещё тряслись, и это бесило больше всего. Я — Демид Власьев, генеральный директор, мужик 35 лет, который привык всё контролировать, — сидел и трясся, как нашкодивший подросток, впервые перепивший какого нибудь дешевого пойла.

Кир сидел напротив, листал телефон, но я видел — он тоже на взводе. Периодически поглядывал на меня, открывал рот, чтобы что-то сказать, и снова замолкал. Мы молчали. Слова были лишними. Что тут скажешь? «Держись», «всё будет хорошо», «она дура» — ничего из этого не работало.

Я смотрел на часы. Прошёл час. Ещё полчаса. Ещё пятнадцать минут.

Телефон зазвонил.

Я вздрогнул, едва не выронив чашку. Схватил трубку — Николай Арсеньевич. Видеозвонок.

— Да, — выдохнул я, принимая вызов.

На экране появилось его спокойное лицо. Николай Арсеньевич сидел в своём кабинете, на фоне стеллажей с пробирками и бумагами. Смотрел на меня внимательно, без лишних эмоций.

— Ну что? — спросил я, и голос мой сел. — Есть результаты?

— Слушай сюда, — Николай Арсеньевич поднёс какие-то бумаги к камере, но на таком маленьком экране я всё равно ничего не разобрал. Только печати и подписи. — В крови — бензодиазепины. Высокая концентрация.

Я выдохнул. Шумно, со свистом. Не знаю, легче мне стало или хуже. С одной стороны — подтверждение, что я не сошёл с ума. С другой — эта сука реально мне что-то подсыпала.

— Ты вообще не мог ничего делать, — продолжил Николай Арсеньевич. Твёрдо, без сомнений. — В алкоголе не чувствуется, добавляют незаметно. Человек сначала плывёт, теряет координацию, потом уходит в отруб. Полный. Тотальный