Я повернулся к Маше. Сидит, скромненько так, ручки сложила, чай в ладошках греет.

— Трахаться хочешь? — спросил я прямо.

Она поперхнулась. Чай пошёл не в то горло, брызги полетели на скатерть, на блузку. Глаза округлились до размеров блюдец, щёки залились краской — сначала розовой, потом алой, потом багровой.

— Что?.. — прохрипела она, прокашливаясь.

— Папочкой звать будешь? — продолжил я спокойно, даже с какой-то скукой в голосе. — Хозяином? Господином? В рот до глотки брать будешь? Или только миссионером под одеялом и с выключенным светом?

Маша сначала покраснела, потом побледнела. Чашка задрожала в руках, чай расплескался. Губы задрожали, глаза наполнились слезами.

Я смотрел на неё и всё понимал.

Нет. Не моя. Совсем не для меня. Моя бы сейчас улыбнулась, облизнулась, глаза бы хитро прищурила и сказала: «А ты попробуй, папочка. Узнаешь». А эта… эта сейчас в обморок упадёт или расплачется. Или побежит маме жаловаться.

Я встал. Стул скрипнул по полу.

— Мам! — крикнул в сторону кухни. Голос гулко разнёсся по квартире. — Я поехал, дела!

— Демид, ты чего? — мама выскочила из кухни, вся в муке, с ложкой в руке. — А чай? А Маша? Мы же пирог хотели…

Я уже надевал куртку.

— Мам, Маша хорошая девочка, — сказал я, глядя в её растерянные глаза. — Правда. Очень хорошая. Только не для меня. Мне другие нужны.

Я вышел на улицу и выдохнул. Воздух ночной, тёплый, пахнущий цветами и пылью — свобода. Выдохнул так, будто минуту под водой просидел.

Боже, за что мне это? За что эти ангелы, эти сводни, эти чаепития с невинными глазками?

Сел в машину. Салон встретил привычным запахом. Достал телефон. Написал ей:

«Спаси меня. Я сейчас с ума сойду от этих ангелов.»

Ответ пришёл быстро. Почти мгновенно.

«Что случилось, папочка?»

«Мне тут ангела подсунули. Небесное создание. Глазки в пол, ручки сложены. А я хочу свою грязную сучку.»

Пауза. Секунда. Две. Я смотрел на экран.

«А она хочет тебя, папочка. Очень. Так, что трусики мокрые.»

Я усмехнулся.

Завёл двигатель.

— Вот это моя, — прошептал я в темноту салона. — А эти… пусть идут лесом.

Я сидел в машине, припаркованной у дома, и тупо смотрел в лобовое стекло.

Двор никто не переходил. Кошки не бегали. Даже ветер не шевелил листву. Мир замер, будто ждал, пока я додумаю мысль.

Разговор с Машей, мамины своднические игры, её ангельские глазки, полные слёз, — всё это бесило, но прошло по касательной, не задев глубоко. Главное — я снова думал о ней. О той, которая пишет «хозяин» и подбрасывает трусики. О той, от которой я схожу с ума.

Спортзал не помог. Я всех осмотрел — каждую задницу, каждую попу в обтягивающих легинсах — ноль. Но в спортзале всё в обтяжку, но всё же закрыто. Ткань. Резинки. Трусы под всем этим.

А если…

Блядь.

Мысль ударила, как током. Резко, сильно, так что я аж дёрнулся на сиденье.

Бассейн! Аквапарк!

Там же все почти голые. Купальники, плавки, мокрая кожа, родинки на виду. Никакой ткани, никаких резинок — только вода и тело. Если у неё есть родинка на левой ягодице — в купальнике это будет видно. Особенно если бикини.

Сука! Гениально!

Я схватил телефон. Пальцы дрожали от возбуждения. Набрал Кирилла.

— Алло? — голос сонный, но с ноткой любопытства. В трубке шуршало — видно, в кровати уже валялся.

— Спишь?

— Рано ещё, — усмехнулся Кир. — Чего звонишь-то? Случилось что?

— Аквапарк, — выпалил я.

— Чего?

— Аквапарк, Кир! Понимаешь? Загнать всех в аквапарк! Голеньких!

На том конце провода повисла тишина. Потом Кир заржал — громко, заливисто, так, что я отодвинул трубку от уха.

— Дем, ты охренел? Аквапарк? Всех сотрудников? Ты как это себе представляешь?

— Легко! — я уже разогнался, слова летели быстрее мыслей. — Корпоратив! Второй за месяц! Тема — водные развлечения. Арендуем целый аквапарк, всех сотрудников туда. Бассейны, горки, шезлонги. Бухло, шашлыки, музыка. И все в купальниках!

— И ты будешь ходить и смотреть на родинки? — Кир давился от смеха, я слышал, как он хрюкает в трубку.

— Ага! — я тоже усмехнулся, хотя внутри всё горело. — Родинки, попы, всё, что можно. В воде, в мокрых купальниках — всё видно! Никаких трусов, никаких резинок. Только тело.

— Охренеть, — выдохнул Кир, отсмеявшись. — Дем, ты гений. Или маньяк. Я ещё не решил.

— И то, и другое, — ответил я. — Но это сработает. Она не сможет спрятаться. В купальнике все особенности фигуры видно. И родинку эту я узнаю из тысячи. Я её ночью с закрытыми глазами узнаю.

— А если она не пойдёт?

Я задумался на секунду. А если не пойдёт? Если забоится? Если спрячется?

— Пойдёт, — уверенно сказал я. — Она же играет. Она хочет, чтобы я её нашёл. Иначе зачем всё это? Зачем трусы? Зачем сообщения? Зачем дразнить? Значит, придёт. Будет дразнить меня в мокром бикини.

— Охренеть, — повторил Кир. — Ну ты даёшь. И когда планируешь?

— На следующей неделе. В пятницу. — Я уже прокручивал в голове план. — Скажем, что это награда за успешный квартал. Бесплатно, для всех. Кто откажется?

— А если кто-то не умеет плавать?

— Не умеют — пусть на шезлонгах загорают на уличной зоне аквапарка, — отмахнулся я. — Мне главное — чтобы все были в купальниках. Чтобы кожа была открыта. Чтобы ничего не скрывали.

— Ладно, — Кир уже отсмеялся, но в голосе чувствовалось предвкушение. — Давай, организуй. Я посмотрю на это шоу. Попкорн куплю.

— Ага. Завтра с утра начну. Лизок подключу искать аквапарк, рассылать приглашения.

— Удачи, Шерлок. Найди свою Золушку в мокром виде.

— Найду, — усмехнулся я. — Бывай.

Я сбросил звонок и откинулся на сиденье. Смотрел в потолок машины, обтянутый серой тканью, и улыбался.

В голове уже крутился план: аренда аквапарка, оповещение сотрудников, контроль за явкой. Обязаловка, блядь. Сделаем обязательным посещение. Кто не придёт — штраф или выговор. Нет, лучше премию тем, кто придёт. Да, так хитрее.

И главное — я буду там. Буду смотреть. Искать. Сканировать каждую задницу, каждую родинку, каждый изгиб.

— Ну держись, малышка, — прошептал я в темноту салона. — В аквапарке ты от меня не спрячешься. Вода всё покажет.

Я завёл машину и поехал домой, чувствуя, как азарт разгоняет кровь быстрее. Сердце колотилось, как у спринтера перед забегом.

Я примчался на работу раньше обычного.

Даже сам удивился, когда залетел в приёмную, а часы показывали начало восьмого. Обычно я в это время только кофе пью дома, ленту новостей листаю, раскачиваюсь. А сегодня — как ошпаренный. Спал хреново, крутился, ворочался, простыню скомкал в узел. Мысли об аквапарке, о родинке, о том, как я наконец-то вычислю эту сучку, не давали покоя. Они жгли изнутри, как температура, гнали кровь быстрее, заставляли сердце колотиться даже когда я просто лежал и смотрел в потолок.

В приёмной уже горел свет. Лиза была на месте. Сидела за своим столом, как всегда — пучок, очки, строгая блузка застёгнута на все пуговицы, даже верхнюю. Ничего не изменилось.

Или изменилось?

Я замер на пороге. Пригляделся. Вроде всё то же. Тот же идеальный пучок — ни волоска не выбивается. Те же очки в тонкой оправе. Та же блузка, белая, наглаженная, с длинными рукавами, хотя на улице уже июньская жара прет.

Я стоял и смотрел на неё, как дурак. Секунду. Две. Две с половиной. Она подняла глаза от монитора, встретилась со мной взглядом — и ни одной эмоции. Ни удивления, что я так рано. Ни вопроса, почему стою и пялюсь. Просто смотрит, ждёт.

— Лиза, за мной.

Сказал резче, чем хотел. Голос сел — пришлось откашляться.

Она подпрыгнула. Буквально подскочила в кресле — видно, не ожидала, что я с порога так на неё накинусь. Схватила планшет — всегда его под рукой держит, умница — и пошла за мной.