Она подошла к столу, взяла папки и села напротив, за приставной столик.

Я смотрел на неё. Как она склонила голову чуть набок. Как водит пальцем по строчкам, шевелит губами, читая про себя. Тишина. Только бумаги шуршат и кондиционер гудит.

И вдруг я заметил.

Она сидит нога на ногу. Юбка чуть задралась — самую малость, на пару сантиметров выше колена. И там, на ноге…

Чулок?

Я пригляделся. Сердце пропустило удар. Тонкая полоска кружева выглядывала из-под юбки. Чуть выше колена. Чёрное кружево на бледной коже.

У меня внутри всё оборвалось. Воздух застрял в лёгких.

— Лиза, — сказал я. Голос сел, пришлось откашляться.

Она подняла глаза.

— Да?

— У тебя… — я запнулся. Язык прилип к нёбу. — Не жарко? В блузке?

Она моргнула.

— Кондиционер работает.

— А… — я кивнул на её ноги, сам не знаю зачем. — Чулки? В такую жару?

Она посмотрела вниз, на свою ногу, на край кружева, выглядывающий из-под юбки. Потом снова на меня. Взгляд — абсолютно спокойный. Ни тени смущения, ни удивления, ни гнева.

— Это моё дело, Демид Александрович, — ответила она.

Я усмехнулся. Усмешка вышла кривой.

— Верно.

Она кивнула и снова уткнулась в бумаги.

А я сидел и смотрел на неё. На это чёртово кружево, которое дразнило меня из-под юбки. На эти длинные пальцы, перебирающие документы. На это спокойное, невозмутимое лицо.

Чулки. Она надела их сегодня.

Или это просто совпадение?

Я откинулся в кресле и уставился в потолок.

Сука.

Ничего не понятно. Одни догадки, одни «может быть», «а вдруг», «а если». И все эти догадки — нихера не сто процентов. Я покосился на Лизу. Она сидела за приставным столиком, склонившись над документами. Спокойная, сосредоточенная, идеальная. Очки, пучок, строгая блузка. И это чёртово кружево чулка, которое я заметил, когда она закинула ногу на ногу.

Случайность? Или намёк?

Если она — та самая, то она сейчас сидит и улыбается внутри. Знает, что я вижу, знает, что я мучаюсь, знает, что у меня сейчас член дырявит штаны — и ждёт, когда я сделаю шаг. Ждёт, когда сорвусь, подойду, задеру юбку…

Если не она — то она просто Лиза, моя идеальная секретарша, которая работает сверхурочно без премии, потому что «это моя работа». И которую я сейчас подозреваю в чёрт знает чём. Которая, может быть, даже не знает, что такое подвязки. Которая спит с книжкой и чаем и судя по всему вообще девственица.

А если ошибусь? Если начну к ней приставать, задавать вопросы, намекать, пялиться на её ноги — а она не та? Я её напугаю. Она уволится. И где я потом найду такого секретаря?

Лизу я потерять не могу. Где ещё такую найду? Работящую, спокойную, незаменимую. Она знает мои привычки, мои встречи, мои документы. Она знает, какой кофе я пью, в какое время, с сахаром или без. Она знает, кому звонить, кого посылать, кого не пускать. Она — идеальный винтик в моей рабочей машине.

И при этом… такая попа. И чулки.

Блядь.

— Лиза, — позвал я.

Она подняла голову.

— Да?

— Ты давно в очках?

Она моргнула. Один раз.

— С детства. А что?

— Просто, — я пожал плечами, делая вид, что просто так спрашиваю. — Спросил.

Она кивнула и снова уткнулась в бумаги.

С детства. Значит, не линзы. Не маскировка. Не способ спрятать глаза.

Я вздохнул.

— Ладно, — сказал я. — Давай заканчивать. Уже поздно.

Она кивнула, собрала бумаги, встала. Поправила юбку — автоматически, даже не глядя.

— Я доделаю завтра с утра, — сказала она. — Спокойной ночи, Демид Александрович.

— Спокойной ночи, Лиз.

Она вышла, а я остался один.

Я сидел в кабинете и смотрел на дверь, за которой только что скрылась Лиза.

Тишина давила на уши. Где-то гудел кондиционер — ровно, монотонно, как дыхание спящего зверя. В окнах чернела ночь, и моё отражение в стекле смотрело на меня — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с диким блеском в зрачках.

Чулки.

Может, мне показалось? Может, это была просто резинка от колготок? Или тень? Игра света? Глюк перегретого мозга?

Я провёл рукой по лицу.

Лиза… она вообще носила когда-нибудь чулки? Я пытался вспомнить, но память подсовывала только одно: строгие юбки, блузки, застёгнутые на все пуговицы, пучок, затянутый так туго, что, кажется, кожу на лбу стягивает. Ноги? Я никогда не смотрел на её ноги. Она была для меня частью интерьера, функцией, приложением к столу в приёмной, а не женщиной. Мебель. Фон. Голос, который говорит «хорошего дня».

А сейчас смотрю. Слишком внимательно. Слишком долго. Слишком… жадно.

Раздеть. Хорошо бы. Прижать к столу, задрать эту строгую юбку, увидеть своими глазами — есть там чулки или нет. Есть там родинка или нет.

Но серьёзно. Надо что-то придумать. Аквапарк — да, но до него ещё неделя. Целая неделя. Семь дней, в течение которых я буду сходить с ума, смотреть на каждую женщину и гадать.

Блядь.

Я просидел в офисе ещё час после того, как Лиза ушла.

Просто сидел и смотрел в одну точку. Сначала на дверь, потом на кресло, где она сидела, потом в окно, потом снова на дверь.

Перебирал в голове всё, что случилось за день. Чулки, которые я заметил у неё под юбкой. Её спокойный взгляд, когда она сказала: «Это моё дело». И это чёртово кружево, которое теперь стояло перед глазами, стоило только закрыть веки.

И тут телефон пиликнул.

Я схватил его, как утопающий соломинку. Пальцы скользили по экрану, не слушались. Открыл сообщение — и воздух застрял в лёгких.

Фото.

Бёдра. Женские бёдра в чулках. Кружевных, на подвязках. Резинки впиваются в нежную кожу, чулки облегают идеальные ноги. Ракурс такой, что видно и край юбки — строгой, офисной, чуть задранной.

И ни лица. Ни намёка, кто это.

Только бёдра, чулки, подвязки. И лёгкая тень на коже — может, от пальцев, может, от света.

И подпись:

«Скучаешь, папочка?»

— Сука… — выдохнул я, чувствуя, как член встаёт колом, упирается в ширинку.

Она издевается. Она специально. Сидит где-то — может, дома, может, в машине, может, еще где, — фоткает себя в этих чулках и шлёт мне, пока я тут схожу с ума.

Я смотрел на фото и не мог оторваться.

Я напряг память. Лиза. Её фигура, когда она стояла ко мне спиной. Тонкая талия, крутые бёдра, попа, которая свела меня с ума. Могла это быть она?

Или любая другая? Ольга из логистики? Света из маркетинга? Та тихая из бухгалтерии?

Я набрал ответ дрожащими пальцами:

«Это фото сейчас сделано?»

«Только что. Специально для тебя, папочка.»

«Покажи лицо.»

«Не проси. Игра есть игра.»

«Я хочу тебя.»

«Я знаю. Ищи.»

Я положил телефон и уставился на фото.

Блядь.

Я посмотрел на часы. Половина десятого. Она где-то там. В чулках.

А я здесь. Один. В пустом офисе. С членом, который вот-вот продырявит штаны. И ни хера не могу сделать. Только ждать. Искать. Играть.

Я откинулся в кресле, закрыл глаза и представил её. Эти бёдра. Эти чулки. Эту родинку, которую я скоро увижу.

Скоро. Очень скоро.

Пятница. Я захватила на работу маску.

Ту самую. Белую, с перьями, в которой была в ту ночь. Она лежала у меня дома со дня корпоратива — я всё никак не могла её выбросить. Как талисман. Как напоминание. Каждый раз, натыкаясь на неё среди косметики и документов, я замирала и проваливалась в воспоминания. Его руки. Его дыхание. То, как он сжимал мои бёдра, входя в меня сзади, и маска сползала на глаза…

А теперь она пригодится.

Я пришла пораньше, пока офис ещё пустой. Семь утра, в здании тихо, только кондиционер гудит и лампы дневного света мерцают ровным белым светом. В приёмной ни души, только уборщица шуршит где-то в коридоре тележкой. Металлический скрежет колёс по линолеуму отдавался в висках.

Я зашла в его кабинет — быстро, бесшумно, стараясь ступать на цыпочках, хотя ковёр и так глушил шаги. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Запах его кабинета — кожа кресел, кофе, его одеколон, который остаётся в воздухе после того, как он уходит — ударил в ноздри, и на мгновение я замерла, втягивая его, как наркотик.