— Наташ, ну при чём тут я? — взмолился Кир.

— ПРИ ТОМ! ТЫ ЕГО ДРУГ! ЗНАЧИТ, ОТВЕЧАЕШЬ ЗА НЕГО ТОЖЕ!

— Наташ, пожалуйста, — я попытался говорить спокойно. — Я её верну. Обязательно верну.

— ВЕРНЁШЬ⁈ — она усмехнулась. — ПОСМОТРИМ, КАК ТЫ ЭТО СДЕЛАЕШЬ, КОЗЁЛ!

Сбросила.

В машине повисла тишина. Кир посмотрел на меня.

— Блядь, — выдохнул он. — Ну и баба.

— Извини, — сказал я.

— Да ладно, — он усмехнулся. — Она права. Ты козёл. Но мы тебя вытащим.

Я кивнул.

— Кир, — сказал я через минуту. Голос звучал глухо, будто издалека.

— Ммм?

— Блядь, даже если докажу… — я запнулся, подбирая слова. — Фотка-то есть. А от фотки тоже, сука, больно ей.

Кир покосился на меня, но промолчал.

— Понимаешь, — выдохнул я. — Она это увидела. Впечаталось. В голову, в сердце, в память. Даже если я всё докажу, даже если она поверит… это будет стоять перед глазами.

— Дем… — начал Кир.

— Нет, ты подумай, — перебил я. — Она видела меня. С ней. В постели. Голого. Пусть даже в отключке, пусть даже я ничего не помню — но картинка есть. И её не выкинешь из головы просто так. Не сотрёшь.

Я провёл рукой по лицу. В груди давило.

— Сука, это не выкинешь из головы. Никакими доказательствами.

Кир молчал. Долго.

— Дем, — сказал он. — Я понимаю, о чём ты. Но знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Если она тебя любит — она захочет поверить. Она захочет забыть это фото. И она сможет. Не сразу, не быстро, но сможет. Потому что любовь сильнее страха.

Я посмотрел на него.

— Ты в это веришь?

— Верю, — твёрдо сказал Кир. — Я Наташку знаю. Она если любит — горы свернёт. А Лиза — она такая же. Ты главное не сдавайся, сейчас все разрулим и к Лизе.

Я выдохнул.

— Не сдамся, — пообещал я. — Ни за что.

Светофор загорелся зелёным, я нажал на газ.

Телефон пиликнул.

Я глянул на экран. Мария.

— Сука, — выдохнул я, открывая сообщение.

«Демидик, приезжай. Заказала твоё любимое вино и сыр. Посидим, как раньше. Помнишь, как мы любили вечера у камина? Я жду.»

— Кир, — сказал я, протягивая ему телефон. — Почитай.

Он взял, пробежался глазами, присвистнул.

— Ну и дура, — сказал он. — Она реально думает, что ты после всего к ней поедешь?

— Видимо, да, — я усмехнулся. — Самоуверенность зашкаливает.

— Что ответишь?

— Ничего, — я убрал телефон. — Игнор — лучшее наказание для таких.

— А если не отстанет?

— Значит, будем отвечать по-другому. Уголовное дело никто не отменял.

Кир кивнул.

— Правильно. Пусть варится в своём соку.

Я смотрел на дорогу и думал только об одном: Лиза. Где она сейчас? Что делает? Поверит ли, что я её не предавал?

Поезд замедлил ход, и я прильнула к окну, вглядываясь в знакомые очертания. Маленькая станция, заросшая травой перрон, старая скамейка, на которой мы когда-то с мамой ждали электричку. Здесь всё было таким родным, таким настоящим.

Я вышла из вагона, и первое, что я сделала — глубоко вдохнула. Воздух здесь был совсем другим. Не московским, не спёртым, не пропахшим бензином и пылью. Он пах травами, цветами, нагретой солнцем землёй и ещё чем-то неуловимо домашним. Тем, что забыть невозможно.

Здесь он меня не найдёт. Здесь спокойно.

Я пошла по тропинке, ведущей от станции в сторону деревни. Ноги сами несли вперёд. Мимо проплывали знакомые с детства пейзажи: берёзовые рощицы, поля, заросшие клевером, деревянные дома с резными наличниками.

Вот только раннее детство моё прошло не здесь. Не в этой деревне.

Моё детство — это Петровское. Маленькая деревушка в двадцати километрах отсюда, где жила бабушка. Там я бегала босиком по росе, там научилась плавать в местном пруду, там впервые влюбилась — в мальчишку из соседнего дома, который так и не узнал об этом. Петровское — это запах бабушкиных пирожков, скрип колодезной цепи и бесконечное лето, которое, казалось, никогда не кончится.

А сюда, в Огуднево, мы переехали позже. Мне было уже пятнадцать, когда мама с тётей Верой решили поменяться домами. У деревенских всё просто: захотелось быть поближе к Москве — поменялась. Вот так мы и оказались здесь. Тётя Вера уехала в Петровское, в бабушкин дом, а мы остались в Огудневе.

Городским такого не понять. Им кажется странным: как можно вот так взять и обменять дом на дом? А у нас — запросто. Решили — и поменялись. И вот уже десять лет мы живём здесь.

Петровское осталось в воспоминаниях. Но Огуднево стало домом.

Я спустилась с пригорка и вышла на сельскую дорожку. Солнце припекало вовсю — начало июля, самое лето. Золотистые лучи пробивались сквозь кроны деревьев, рисовали на земле причудливые узоры. Вдох. Выдох. Воздух здесь особенный. Не городской. Чистый, прозрачный, пьянящий.

А вот и наш дом.

Он стоял в окружении высоких тополей, чуть покосившийся от времени, но такой родной. Большой, деревянный, с резными наличниками и зелёной крышей. Когда-то тётя Вера сказала: «Этот дом для тебя, сестра, и для племянницы».

Я толкнула калитку. Знакомый скрип — его я узнала бы из тысячи. За домом залаяла соседская собака, где-то закудахтали куры. Всё как всегда. Всё по-прежнему.

Из дома выбежали Соня и Зоя — две вихрастые девчонки, мои маленькие сёстры. Средней, Соне, десять. Младшей, Зое, восемь. Они повисли на мне, облепили со всех сторон, затараторили наперебой:

— Лиза! Лизка приехала! Ура! А что привезла? А долго будешь? А пойдём на речку?

Я засмеялась сквозь слёзы, обнимая их.

— Всё потом, девчонки. Дайте хоть вздохнуть.

Из дома вышла мама — в переднике, с мокрыми руками, улыбающаяся.

— Лизонька, — сказала она, обнимая меня. — Ну наконец-то. Заждались.

Я уткнулась носом в её плечо и закрыла глаза.

Здесь можно было спрятаться. Здесь можно было залечить раны. Здесь меня никто не найдёт.

Я зашла в дом, поставила сумку в прихожей и прошла на кухню. Мама побежала хлопотать у плиты, что-то варила, помешивала. Запах стоял такой домашний, такой родной, что у меня снова защипало в глазах.

— Лизонька, садись, — сказала она, кивая на табуретку. — Сейчас поешь. Устала с дороги?

— Немного, — ответила я, садясь.

Мама повернулась ко мне, оглядела с ног до головы. В глазах её было тепло, но и что-то ещё — материнская проницательность, от которой ничего не скроешь.

— Ой, Лизка, — вздохнула она. — Какая красавица. Худенькая только… А парень-то есть?

Я замерла. Вот так, в лоб. Никаких предисловий.

— Нет, мам, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Как у такой красавицы — и нет парня? — удивилась она. — А мне подруга сказала, ты противозачаточные меняешь.

Я внутренне простонала. Ну Светлана Петровна, ну разболтала! Конечно, мамина подруга, гинеколог… Они же всё друг другу рассказывают.

— Мам, — начала я, чувствуя, как щёки заливает краской. — Начались головные боли, только из-за этого. Врач сказала сменить препарат.

— А она мне сказала, что ты активную половую жизнь ведёшь, — прищурилась мама.

— Мам! — я уже горела. — Сказала так, чтоб не подумала, что я монашка. Просто… ну, для профилактики.

Мама посмотрела на меня долгим, понимающим взглядом. Потом улыбнулась.

— Мда, — сказала она. — У вас, у москвичей, свои нравы.

— Мам, ну чего ты, — я попыталась перевести всё в шутку.

— Ладно, — махнула она рукой. — Ешь давай. Потом поговорим.

Я взяла ложку, но аппетита не было. Перед глазами стояло одно — то фото. И его лицо. И эта боль, которую я пыталась спрятать даже от себя.

— Лиз, — вдруг сказала мама. — Ты если что — говори. Я же вижу, что-то не так.

— Всё хорошо, мам, — соврала я. — Просто устала.

Она кивнула, но в глазах осталось сомнение. Материнское сердце не обманешь.

— Кстати, Лиза, — сказала мама, ставя передо мной тарелку с наваристым супом. — Макс приехал. Помнишь его?