Голодный. До меня голодный.

Боже.

Я снова взяла телефон и написала в личку Наташке:

«Ты видела? Он бесится»

Она ответила сразу:

«Ага. И это так заводит, что я сейчас сама без трусов побегу к нему»

«Натах!»

«Шучу-шучу. Но Лизка, ты держись. Он реально ищет. И когда найдёт — мало не покажется»

«Я знаю. Я жду»

«Охренеть ты смелая. Дай почитать, что дальше будет!»

«Обязательно»

Я убрала телефон и снова уставилась в монитор.

Я сидел в кабинете и смотрел на них.

Чёрные. Кружевные. Почти невесомые — легче воздуха, легче мыслей. Я вертел их на пальце, и ткань скользила, тёплая и дразнящая, будто живая. Будто она сама касалась меня этими пальцами. Память подкидывала картинки помимо воли.

Похожи на те самые. Я узнал их сразу — в подобных она была в ту ночь, когда я стягивал их с неё рывком, когда она ахнула и прогнулась, когда ставил раком и входил в эту узкую, тугую, влажную дырочку. Запах её духов тогда смешался с запахом пота и возбуждения. Я помнил, как сжимал её бёдра, как она подавалась навстречу…

Блядь.

В паху тут же потяжелело, кровь отлила от головы к члену. Я сжал трусики в кулаке так, что костяшки побелели, и откинулся в кресле. Кожаная спинка противно скрипнула. Закрыл глаза.

И сразу картинка, яркая до рези: она где-то там, в этом здании, сидит на своём рабочем месте. Спина прямая, лицо невозмутимое. А под юбкой у неё — ничего. Голая. Колготки, может, или чулки, но трусов нет. Воздух касается там, куда обычно не пускают. И киска мокрая, наверняка. Дырочка тугая, сжимается от каждого моего сообщения, от каждого слова «папочка».

Моя.

Член упирался в ширинку, пульсировал в такт сердцу. Я сжал зубы до скрежета.

Сука. Кто бы ты ни была, я тебя найду. И трахну. За все эти дни мучения, за эту игру, за то, что заставила меня сходить с ума, видеть баб во сне и наяву, за то, что я уже ни раз порывался дрочить.

Но как? Что ещё придумать? Анонимки разослал — ответила. В спортзале всех осмотрел, пялился на задницы, как последний извращенец, — не нашёл. Трусики попросил — положила. Играет по моим правилам, но не сдаётся. Дразнит и ускользает.

Умная сучка.

Дверь открылась без стука. Рывком. Только Кир так мог — ворваться, не постучав, развалить своим напором тишину.

— Ну, Демид, — начал он с порога, плюхаясь в кресло напротив. Пружины жалобно вздохнули под его тушей. — Я прям и не знаю. В нашем чате не колются. И не знают вроде реально. Или знают, но молчат как партизаны.

Он замолк на полуслове. Взгляд упёрся в мою руку, в то, что я машинально продолжал вертеть.

— Ого, — Кир вытаращил глаза так, что они едва не вылезли из орбит. — Трусики? Всё-таки положила?

— Ага, — я усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Разжал кулак, показывая ему. Чёрное кружево безвольно повисло на пальце. — С утра в ящик стола. Пришёл, открыл — а они тут лежат. Чёрные. Кружевные. Ещё тёплые, будто их только что сняли.

— Охренеть, — выдохнул Кир, разглядывая их, как диковинку. — И что теперь?

— А теперь, — я снова сжал их в кулаке, чувствуя, как ткань врезается в ладонь, — она дразнит. Пишет, что без трусиков сидит. Где-то здесь, в офисе. Голая под юбкой. В двух шагах от меня. Может, даже слышит сейчас мой голос.

Кир присвистнул, покачал головой.

— Дем, ты серьёзно? Она тебе такое пишет?

— Ага. — Я кивнул на свою ширинку. — И я сижу с каменным стояком, с яйцами, которые уже ломит, и не знаю, что делать. Рвать и метать? Устраивать обыск? Срывать юбки со всех баб в офисе?

— Ну ты даёшь, — Кир потёр затылок. — И что, никаких зацепок? Совсем?

— Никаких. — Я откинул голову на подголовник, уставился в потолок. Бежевый, скучный, как моя жизнь без неё. — С анонимки пишет, лицо скрывает, имя не говорит. Только дразнит. Играет. Заводит меня, как бычка на верёвочке.

— А может, это кто-то из своих? — Кир прищурился, в его глазах зажглась мысль. — Кто имеет доступ к кабинету? Секретарши, уборщицы, администрация… Лиза, например.

— Думал уже, — отмахнулся я. — Лиза. Но она ледышка. Ходит мимо меня с каменной мордой. Такая не будет писать «мечтаю об этом» и уж точно не станет подкладывать бельё в стол начальнику.

— А вдруг? — Кир подался вперёд. — Ледышки часто самыми горячими оказываются. Стоит их растопить — пар валит. Может, она просто роль играет?

— Не. — Я мотнул головой. — Не верю. Она робот. У неё даже взгляд не меняется, когда я мимо прохожу. Ноль эмоций. Пустота.

— Ну смотри, — пожал плечами Кир. — Тебе виднее. Ты с ней каждый день.

Я снова посмотрел на трусики.

— Кир, — сказал я тихо, почти шёпотом. — Я её найду. Чего бы это ни стоило. Я уже не просто хочу. Мне это нужно как воздух.

— И что сделаешь?

— Трахну. — Я усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Так, что ноги разъедутся. Так, что будет кричать и царапать спину. Чтоб запомнила, как играть с огнём. Чтоб навсегда запомнила, чья она.

— Охренеть ты романтик, — заржал Кир, вставая. — Ладно, ищи. А я пойду, у меня совещание. Потом расскажешь.

— Иди.

Кир вышел, хлопнув дверью. Тишина снова навалилась, тяжёлая, вязкая. Я остался один. Снова вертел трусики на пальце, ловил отблески света на кружеве, вдыхал этот сводящий с ума запах. И думал.

Где ты, сучка? В каком углу прячешься? Под какой юбкой сейчас голая киска? Я перебрал в голове всех баб в офисе. Бухгалтерша Зоя — старая, толстая, не та. Маркетолог Света — слишком простая, слишком громкая, не её стиль. Логист Ольга — высокая, красивая, но взгляд у неё масляный, не ледяной. Лиза… Нет. Не может быть. Не верю.

Но одно я знал точно: она где-то рядом. Дышит со мной одним воздухом. И скоро сама придёт. Или я найду.

Я вышел из кабинета, и воздух коридора ударил в нос кондиционерной сухостью. В кармане всё ещё сжимал её трусики — уже машинально, как чётки, как талисман, как спусковой крючок, который нельзя нажать. Пальцы сами гладили кружево, тёрли ткань, не выпускали.

В голове роились мысли, липкие, навязчивые: пожарная тревога, списки сотрудниц, каштановые парики, родинка на левой ягодице. Та самая, что я видел в ту ночь. Маленькая, тёмная, будто метка. Моя метка.

И тут я замер.

Лиза.

Она стояла в углу приёмной, возле большого фикуса с глянцевыми листьями, и поливала цветы. Но не просто стояла — она наклонилась. Наклонилась, чтобы достать до горшков на полу, и юбка — эта вечно строгая, до колена, чёртова юбка-карандаш — натянулась на её заднице так, что у меня дыхание перехватило.

Я аж голову склонил набок, невольно, чисто рефлекторно, чисто по-звериному, чтобы рассмотреть лучше. Зафиксировать. Запомнить.

Блядь.

Попа. Круглая, упругая, идеальной формы — как два спелых яблока, туго обтянутых тканью. Тонкая талия, переходящая в крутые бёдра — такой изгиб, что слюна во рту стала вязкой. Юбка обтягивала так, что хотелось подойти и провести рукой — прямо там, по этим соблазнительным выпуклостям, сжать, ощутить тепло.

Я замер, вкопанный в пол. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

Лиза. Моя ледяная секретарша. Робот в очках и с пучком, затянутым так туго, что, кажется, кожу на лбу стягивает. Никогда не улыбается, никогда не смотрит лишний раз, всегда холодна и недоступна. Голос ровный, как у автоинформатора.

И такая попа.

У меня в голове что-то щёлкнуло. Со звоном. С хрустом. Будто реальность дала трещину.

Я вдруг представил её без этой строгой одежды. Представил, как стягиваю с неё эту дурацкую блузку, как расстёгиваю юбку, и она падает на пол лужей ткани. Без очков. С распущенными волосами. Белые, длинные, наверняка тяжёлые. На четвереньках.

Бред.

Но член уже дёрнулся в штанах, согласно заныл, набухая кровью. Ширинка стала тесной.

Лиза выпрямилась. Движение было плавным, текучим — совсем не роботизированным. Она поправила юбку — одним привычным жестом, даже не глядя, огладила ткань на бёдрах — и обернулась.